Ради Елены

Джордж Элизабет

Они обогнули кладбище. Хейверс, прищурившись, посмотрела на башню Норман возле церкви. Ее шиферная крыша всего на пару тонов была светлее хмурого полуденного неба. В такие дни только мертвых отпевать.

— Вы оказались правы насчет нее с самого начала, — сказала Хейверс, — отличная работа, господин полицейский.

— Не надо комплиментов. Вы тоже оказались правы.

— Права? Это как?

— С самого начала она напоминала мне Хелен.

На сборы вещей и упаковку чемодана ему потребовалось не больше пяти минут. Хейверс стояла возле окна, смотрела вниз на Айви-корт,

пока Линли проверял шкафы и складывал бритвенный набор. Впервые за долгие месяцы она казалась умиротворенной. От нее веяло спокойствием и облегчением, как бывает, когда дело наконец бывает закончено.

Кидая в чемодан последнюю пару носков, Линли спросил небрежно:

— Вы отвезли маму в Гринфорд?

— Да. Сегодня утром.

— И?..

Хейверс ковыряла на подоконнике отставшую краску.

— И теперь мне нужно свыкнуться с этой мыслью. Оставить все в прошлом. И жить одной.

— Всем людям когда-нибудь хочется одиночества.

Она уже собралась что-то сказать, но Линли поспешил добавить:

— Да, Барбара, знаю. Как человек вы намного лучше меня. Я бы на вашем месте не выдержал.

Они вышли из здания и пересекли двор и край кладбища по дорожке, которая извивалась между памятников и надгробных плит. Дорожка была старенькая, разрушенная корнями деревьев, вокруг которых росла трава.

Из церкви до них донеслись звуки закончившегося церковного гимна, его последние ноты подхватил высокий и мелодичный голос трубы, поющий «О, Благодать!» [40] . Миранда Уэбберли исполняла последнее «прощай» на церемонии. Линли был необыкновенно тронут этой незатейливой мелодией и еще раз удивился способности человеческого сердца откликаться на такую простую вещь, как звук.

40

«О, Благодать!» — религиозный гимн, написанный Джоном Ньютоном в XVIII веке после пережитого шторма.

Двери церкви открылись, участники похоронной процессии постепенно выходили, в самом начале процессии шестеро молодых мужчин несли гроб бронзового оттенка. Одним из них был Адам Дженн. Рядом с гробом шла семья: Энтони Уивер и его бывшая жена, следом Джастин. За ними все скорбящие, большая толпа университетских сановников, коллеги и друзья как со стороны Джастин, так и со стороны Уивера, бесчисленное множество студентов и преподавателей Сент-Стивенз-Колледжа. В этой толпе Линли разглядел Виктора Карптона с грушевидной женщиной под руку.

Проходя мимо Линли, Уивер никак не прореагировал, словно не узнал его, и последовал дальше за гробом, обильно украшенным бледными розами. В воздухе от них разносился сладкий запах. Задняя дверь катафалка закрылась за гробом, один из организаторов церемонии забрался внутрь, чтобы поправить цветы, в которых утопал гроб, и толпа обступила Уивера, Глин и Джастин; все были в черных одеждах, с грустными лицами и с соболезнованиями на устах. Среди них был Теренс Кафф, именно к нему, пробежав прямо по лужайке наискосок, с извинениями сквозь толпу пробирался привратник колледжа.

Он передал пухлый конверт кремового цвета ректору колледжа, шепнув ему что-то на ухо.

Кафф кивнул и разорвал конверт. Глазами он быстро пробежал содержимое. На его лице тут же мелькнула улыбка. Находясь неподалеку от Энтони Уивера, Кафф сделал два шага и пробормотал ему несколько слов, которые тут нее понеслись по толпе.

Линли услышал эти слова сразу с нескольких сторон.

— Кафедра.

— Его назвали…

— Он заслужил…

— …такая честь.

— Что происходит? — спросила Хейверс. Уивер опустил голову, прижал крепко сжатый кулак к усам, снова поднял голову, помотал ею, словно оправляясь от смущения или не будучи в силах поверить.

— Доктор Уивер только что на наших глазах достиг пика своей карьеры. Он получил от университета кафедру истории.

— Что? Вот черт!

Разделяю ваши чувства, сержант, подумал Линли. Они еще немного постояли, заметив, как соболезнования плавно перетекают в поздравления, и слушая обрывки разговоров, свидетельствовавших о венчающем трагедию триумфе.

— Если ему предъявят обвинения, если он пойдет под суд, у него заберут эту кафедру?

— Нет, такие назначения, сержант, до конца жизни.

— Так неужели они не знают…

— О вчерашнем? Вы про комитет? Как там узнают об этом? Решение, скорее всего, тогда и было принято. А даже если бы комитет знал, даже если бы принял решение сегодня утром, Уивер для них отец, убитый горем.

Линли и Хейверс обошли толпу и направились в Тринити-Холл. Хейверс, низко опустив голову, еле волочила ноги. Кулаки она засунула в карманы.

— Неужели он это из-за кафедры? — вдруг спросила Хейверс. — Неужели из-за кафедры он хотел, чтобы Елена училась в Сент-Стивенз-Колледже? Неужели он следил за ее поведением только из-за кафедры? Неужели только из-за кафедры он не ушел от Джастин? Неужели только ради кафедры он порвал с Сарой Гордон?

— Мы никогда об этом не узнаем, Хейверс, — ответил Линли. — Я не уверен, что Уивер сам знает ответы на эти вопросы.

— Почему?

— Каждое утро он подходит к зеркалу и однажды не сможет в него заглянуть, если начнет докапываться до истинных мотивов своего поведения?

Они повернули за угол на Гаррет-Хостел-лейн. Вдруг Хейверс резко остановилась и хлопнула себя по лбу и воскликнула:

— Книжку для Нката!

— Что?

— Я обещала Нкату заглянуть здесь в пару магазинов, говорят, здесь есть очень приличное место под названием «Хефферс», и посмотреть… черт, забыла… куда я сунула эту проклятую…

Хейверс расстегнула свою сумку и начала в ней рыться:

— Идите без меня, инспектор.

— Но мы оставили вашу машину…

— Ничего страшного. До станции рукой подать, а я еще хочу перемолвиться словечком с Шиханом перед отъездом в Лондон.

— Но…

— Все в порядке. Серьезно. Все чудесно. Увидимся. До свиданья.

Хейверс скрылась за поворотом, махнув на прощание рукой.

Линли долго смотрел ей вслед. Констебль Нката за последние десять лет не прочел ни единой книги. И что имела Хейверс в виду?