Рабочий
Шрифт:
В зале подозрительная тишина — так тихо в цеху, ко-гда отключают электричество.
Все в зале повернули головы к Лёхе, рассматривали с интересом: одни с осуждением, другие — с одобрением.
Лёха понял, что, когда разглядывал нарисованную красавицу балерину, то произнес громко: «Надо же! Во как! И в юбке, и в пуантах, и в короне, а совсем голая пля-шет! Даже п…да видна!», поэтому в величайшем смуще-нии опустил голову и тихо сказал:
— Во как!
В
После трудового дня Лёха заглянул в шалман около платформы электрички на Новой.
Серёга, Колька и Митяй обещали подойти через час — у них дело — поехали в «Ашан» за дешевой водкой.
Лёха ждал, пил пиво средней цены и думал о том, что ручка у напильника треснула: либо новый напильник в хозчасти бери, либо эту ручку синей изолентой перемо-тать, как мумию.
— Как так? Вы думаете, что они не смогут, потому что — импотенты политические?
Вы, наверняка, знаете их подноготную? — к Лёхе по-дошел сильно выпивший мужчина в костюме, белой ру-башке, галстуке в горошек и бордовых штиблетах, как у Элвиса Пресли на Том Свете.
Под мышкой у мужчины рыжий кожаный портфель (Лёха видел подобные портфели в старинных кино), в ру-ках поднос, полусъеденный и полувыпитый, как пожилая невеста выпита другим.
— Опомнитесь! Как вы не примете новую реальность с Дягилевским балетом и Шопенгауэрским те-атром?
Срамота, помилуйте, братец, срамота! — мужчина смотрел в Лёху, разговаривал с ним, но, очевидно, прини-мал за другого, за своего приятеля спорщика из интелли-гентной среды, где мужчины девушек по попке не похло-пывают в рабочий полдень.
Лёха глядел на интеллигентов свысока: разве интел-лигент отработает смену и даст стране железяку, нужную в быту и на производстве конфет?
Интеллигент пьет кровь из рабочего класса и трудо-вого крестьянства, но пьет с умом, как пиявка, и называет своё кровопийство просвещением.
Интеллигент погрозил Лёхе пальцем, протер галсту-ком запотевшие, как окна в бане, очки:
— Ничего особенного о нём не знаю, словно у меня мозги вырвали с корнем.
Но как она решилась на подобное безрассудство, за-чем потеряла родовые корни и поставила себя на одну сту-пень с узницей из склепа?
Проклятый олень с золотыми рогами — сколько еще чужих бед он поднимет на рога и затопчет копытами, ве-личиной с дом?
Помяни моё слово, братец, всё сбудется, всё пойдет путём, но не тем путем, которым шел товарищ Ленин, а путем пойдет околоточным, таинственным, особым, вы-годным подлецам и особым людям с экстренными надоб-ностями.
Видел ли ты кабана в лесу, милейший?
— Кабана видел, секача! — Лёха влился в разговор мутной струей портвейна. — Кабан кабану рознь.
Кабана не только видел, но и подстрелил, как в очко попал.
Глистов много в кабане, мясо надо жарить долго на адском
— Ха! Да не того ты кабана видел, голубчик, не того!
Я решительно не понимаю и спрашиваю своё сердце: похож ли настоящий рыцарь на кабана со свиным рылом?
Попрекни меня, пожури, милейший, но подругой мальчишки я никогда не стану, даже, если он тяготится любовью мужней жены.
Унижения, обиды, сила страсти и охлаждение чувств испытал я, когда упал в Терек.
Ненужная речка Терек — течет, бурлит, холодит, а толку в ней — ноль без палочки.
Вот Волга, матушка Волга, она — река от края и до края, во всю ширь, во всю осетровую глотку.
Пойду в бурлаки, выйду на Волгу, как гаркну:
«ОГОГОГО!»
Вороны от моего крика разлетятся в стороны, а чайки замертво упадут.
Никто не назовет мой крик преступлением, потому что я знаю основы основ, а планировка парков развивает склонность моего мышления к скульптурам.
Эстетически не оценивай меня, парень, не жури, по-тому что все эстеты — педерасты.
Знаешь ли ты, что предметная, непосредственно-изобразительная сторона является доминирующей по сравнению с художественной идеей, а все идеи — тьфу на них!
Срамота!
Не знаешь? И правильно, что не знаешь, от знаний индюки дохнут в полях.
Голодные индюки, а им много пищи нужно, чтобы разжирели, как американские индейцы или индейки.
Свет в очах померкнет, но индейка американская от-даст свою жирную лапу коммивояжёру или Рэмбе.
Предрекаю тебе встречу с Рэмбо, но и на Рэмбо плюй!
Рэмбо со своим кинжалом и индейским луком не по-мог бы ей и крысам, что живут в подвале, словно эмигран-ты из Африки.
Выхожу из лифта, а она уже стоит у дверей, словно березка белая выросла на придверном коврике.
Я бы прогнал её, но с удивлением заметил, что шубка у неё королевская, горностаевая (я видел эти шубки на картинах, да и то Короли не в шубках, а в позорных накидках, потому что денег на шубку не хватило).
Комета к земле летит, всю воду высосет комета, ли-шит человечество атмосферы и жизни, но не думал я в тот миг о комете, а размышлял: кто же купил ей эту шубку? за какие её заслуги наградил шубкой? и сколько денег в пересчёте на голодных детей и стариков Поволжья эта шубка стоит?
Но старики Поволжья — беззубые и кривые, а с ними дети с выпученными животами ушли из головы, когда я вспотел от волнения, потому что порядочные девушки в шубках не расхаживают, а, если и накидывают дорогую шубу, то на голое тело.
Куда она пришла и зачем, если я по цене намного ниже шубки из горностая?
Возможно, шла она к своему мужу, то есть ко мне, а затем забыла на пороге, что в шубке из горностая на голое тело, и задумалась о своей судьбе и о моих рогах северного оленя.