Рабочие люди
Шрифт:
Наверно, из-за этой душевной подавленности родной поселок показался тогда Оленьке на редкость скучным и тоже как бы угнетенным. Все плоскокрышие, в один этаж, однообразные рабочие домики на четыре семьи казались еще ниже, чем обычно, заваленные сугробами. А на улицах — стылый мрак, сплошное уныние: почти все фонари были повыбиты из мальчишеских рогаток. И ни лая собачьего, ни одной живой души! Стоят лишь водонапорные колонки, обледенелые и толстые, как снеговые бабы.
Жарковы жили на краю поселка, там, где рабочий садик отделял Малую Францию от ее именитой соседки — Большой Франции. Путь был долгий, к тому же приходилось идти против ветра. Оленька низко
В снегу лежал кто-то длинный и неподвижный, — наверно, мертвец, как подумалось Оленьке. И она невольно отшатнулась, хотела кинуться наутек, но тут раздался слабый стон — и ребячий страх исчез, а душой овладело сострадание. Упав на коленки, Оленька принялась разгребать снег — этот страшный белый саван. На миг ее варежки коснулись лица. Человек пошевелился…
— Кто ты? — тихонько окликнула Оленька. — Что с тобой?.. Уж не ранен ли ты?..
В ответ раздался все тот же слабый стон. Тогда, боясь, что может случиться что-то непоправимое, если она будет приставать с глупыми расспросами, а не дело делать, Оленька подсунула руки под мышки распластанного человека и потянула его на себя. Человек вскрикнул надсадно, скрипуче, как скрипит отдираемый ото льда примерзший полоз саней, а девушка сморщилась, стиснула зубы, точно сдерживая крик боли за чужое страданье, однако все же продолжала с упорством отчаянья тянуть несчастного.
— Ну, потерпи еще немножечко! — уговаривала она. — Теперь совсем недалечко осталось до дома!.. Сейчас тепло будет, ты и отойдешь!..
Платок уже сбился с головы, заячья шубка расстегнулась: наверно, пуговица отлетела… Но Оленька не чувствовала ни ледяного ветра, ни снега, секшего лицо; одна мысль овладела всем ее существом — спасти беднягу, во что бы то ни стало спасти его сейчас же, немедленно, как будто в чужом спасении заключалось ее собственное — от душевного гнета, от всего жизненного неустройства.
И вот уже Оленька ударом ноги распахивает знакомую калитку, втаскивает стонущего человека во двор, дергает проволоку звонка-колокольчика. В сонных окнах сразу же вспыхивает свет. На крыльцо выбегает взъерошенный отец в наброшенном на плечи кителе; из-за отцовской спины испуганно выглядывает простоволосая мать.
— Помогите!.. Человек замерз! — кричит Оленька. — Да скорей же!.. Ради бога скорей!..
Втроем они перенесли пострадавшего в комнату и уложили на кушетке. Мать сейчас же принялась стаскивать с него порванное пальто, валенки, а Оленька метнулась в кухню, принесла полотенце, стала обтирать кровоподтеки на лице, пока вдруг не увидела зловеще-глубокую ранку ниже виска. Тогда она сбегала в кухню, где находилась аптечка, принесла йод и смазала висок. Однако руки ее дрожали, поэтому несколько лишних капель упало в глубь ранки. Несчастный дернулся, вскрикнул, и глаза его раскрылись от нестерпимой, но спасительной боли. И голубизна их, а главное, брызнувший из них лучистый огонь поразили Оленьку; поразило и все лицо незнакомца.
«Как же он красив! — подумала она. — Но как необыкновенно, по-мужественному красив!»
В самом деле, несмотря на боль, точно бы назло ей,
— Ну, что уставилась? — усмехнулся отец, появляясь с поллитровкой. — Сделала свое дело, теперь спать ступай. Мы одни управимся — натрем добра молодца, всю застуду враз выжгем.
Вздремнула Оленька лишь под утро, да и то ненадолго: на кухне разговаривали.
— Уж какая тут работа? — твердил глухой отцовский голос. — Ты и на ногах-то едва держишься!.. Вон и глаз у тебя затек!
— Нет, надо идти, — убеждал молодой сильный голос.
— Пойдешь — опять небось всыпют. Лучше сказывай: кто тебя так разделал? За что?
— Это мое личное дело… До свидания!
— Фу-ты, упрямец какой! Да ты хоть чайку испей. А тут, глядишь, и дочка проснется. Ведь она — твоя спасительница. Без нее ты, может, лежал бы сейчас бесчувственный, как колода.
— Я потом поблагодарю. Сейчас моя смена. Надо спешить.
— Да палку-то хоть возьми! Все-таки опора.
— Палка — это хорошо. Палку давайте.
Хлопнула дверь. Ольга вздрогнула и, встревоженная, сразу же вскочила с кровати, мигом оделась, кинулась в прихожую под оклик отца, но второпях не отозвалась: надо было пойти следом за парнем, чтобы при случае помочь ему!..
Однако она опоздала: по главной улице поселка, в дымке морозного утра, медленно и тяжко двигался людской поток, успевший вовлечь в свое неукротимое течение избитого парня и теперь уносивший его в конец улицы, к заводской проходной, где морозная дымка смешивалась с дымом труб.
«Придет ли он?» — подумала Оленька… и вдруг ей захотелось отдаться на волю этой доброй человеческой реки.
…Незнакомец явился на следующий день, вечером. Увидев Оленьку, он улыбнулся ей одним ртом, в то время как его светлые, слегка навыкате, глаза рассматривали ее с серьезным удивлением, словно бы он не верил, что такая молоденькая девчушка могла его дотащить до дома. А Оленька нахмурилась под его взглядом, самолюбиво вздернула плечо, готовая рассердиться на парня; но тут он протянул коробку конфет — и она, залившись румянцем смущенья, вырвала коробку и убежала к себе в комнату…
Потом Оленька сидела за семейным столом, напротив парня, и под урчанье самовара, сквозь его духовитый пар, украдчиво, с пристрастным девичьим любопытством, разглядывала гостя. Ей понравилось, что держался он с достоинством и в ответ на все назойливые вопросы о том, кто его избил, отмалчивался.
— Ну ладно, не хочешь говорить — не надо, — проворчал отец. — Тогда ответь: к какой печи приставлен? Не к той ли, где мой Прошка?
— Прохор Жарков, что ли? — переспросил гость. — Ну да, с ним налаживаю контакт.
— А тебя, случаем, не Моториным кличут?
— Да, Сергеем Моториным.
— A-а, так это тебя, инженера, Прошка почем зря бранит и немцем обзывает! — вырвалось у отца по простоте душевной. — Говорят, житья от тебя, выдумщика, нет, мудришь ты над печью, а у сталеваров через твои придумки зарплата снизилась!
— Да, меня бранят, — спокойно признался Моторин. — Теперь меньше: я оказался прав. Печь работает лучше, чем прежде.
— Ну, это хорошо, хорошо, что Прошке нос утер, — закивал отец. — А новому знакомству я всегда рад. По такому случаю и выпить не грех.