Пылающие алтари
Шрифт:
«С добрым счастьем, эллины!..»
Ладья смерти
Прошло несколько дней. Пресбевту Антимаху Харитону, крепкому румяному человеку со сластолюбивыми губами и женской фигурой, доверенные люди докладывали о каждом шаге Диона. Он казался им обезумевшим. И наместник царя щадил пока человека, бывшего главой и душой заговора. Он упивался чувством мести: огонь безумия — достойная плата за содеянное и, кроме того, живой упрек нераскаявшимся.
Но безумным бывший эллинарх казался только своим врагам. Тяжкий удар судьбы он принял согнувшись, но не сломившись совсем. Ни потеря сына, ни гибель друзей не заставили
По трезвом размышлении Дион решил отдаться в руки народа: пусть он рассудит, прав ли был его стратег…
Ночь застала Диона за городом, на пустыре. Он отстегнул от пояса ножны и вытащил меч. Прощаясь навеки с боевым другом, поцеловал узкое холодное лезвие — «Дар Арея», немой свидетель небывалого взлета эллинарха и… его падения.
Когда-то давно, будучи еще только лохагом конницы танаитов, Дион возвращался из далекого похода. До родного города оставался один дневной переход, и отряд всадников остановился на ночлег в степи. В полночь Дион вышел из палатки. Лагерь спал. Только у сторожевых костров переговаривались часовые. И вдруг словно огненный меч рассек темное небо, степь вокруг озарилась мрачным красным светом, от тяжкого грохота содрогнулась земля. Недалеко от лагеря, за холмами, поднялось зарево. Перепуганные воины высыпали из палаток, бормоча молитвы. Никто не осмелился идти за холмы.
Наутро Дион сам отправился туда. На обуглившейся земле лежал оплавленный камень. Дион привез его в город и показал жрецу храма Артемиды Таврополы. Старый жрец долго рассматривал тяжелый камень, потом сказал:
— Найди хорошего оружейника и закажи меч. Это сокровище послал тебе могучий Арей. Знатного воина увидел он в тебе.
Прославленный боспорский оружейник сделал из небесного камня острый меч. Отделанный благородными металлами, он ярко сверкал на солнце. Меч привел Диона в восхищение. Он долго любовался им, пробовал силу удара, пока вдруг не заметил выгравированную надпись:
Того не победить, кто в руки взял сей меч!
Но где же тот храбрец, достойный им владеть?
Это была явная насмешка надменного боспорца над танаитами.
— Почему же? Такой храбрец есть, — сказал Дион и ударом меча развалил оружейника надвое.
Этим поступком Дион подкупил сердца сограждан. На следующий год они избрали его своим стратегом.
Царь не стал преследовать Диона за убийство оружейника. Танаисский стратег отделался штрафом. Таких людей, как Дион, лучше иметь у себя на службе, чем делать из них врагов.
Меч получил имя «Дар Арея».
…Дион кинжалом выкопал ямку под кустиком джантака [30] и схоронил в ней свой меч.
— Покойся здесь вечно, друг, ибо нет на земле благородных рук, достойных владеть тобой!
На рассвете Дион через потайную дверь в стене вернулся в город, побывал дома. Нарядившись, как на праздник, он отправился, к дому диадоха. Рабы-христиане впустили его во внутренний дворик, и он явился прямо в покои своего бывшего помощника. Едва Дион дотронулся до плеча спящего Агесилая, тот соскочил с ложа. Словно ожидал прихода эллинарха. Перепуганный насмерть, он спросил побелевшими губами:
30
Джантак — верблюжья колючка.
— Ты
— Да, ты предатель, но я пришел не за этим.
— Я не мог изменить царю, которому присягал вместе с тобой.
— Ты предал родной город и дело, которое доверили тебе твои товарищи. Ты предал идею. Но не я буду твоим судьей. Я пришел, чтобы ты арестовал меня.
— Я мог это сделать раньше, но не трогал тебя. Давал возможность покинуть город, уйти к сарматам.
Теперь голос Агесилая окреп. Он увидел, что опасность ему не угрожает.
— Я не нуждаюсь в твоих благодеяниях. Возьми меня под стражу!
— Надеешься на милость пресбевта?
— Нет. Я отдаю себя в руки народного собрания..
Агесилай долго не мог понять, чего же добивается от него Дион.
— Все, затеянное мною, делалось для народа, ради его свободы. Пусть народ и судит меня…
Только теперь вспомнил Агесилай о старинном обычае, нарушить который не решались даже цари. Согласно этому обычаю преступник мог отдаться народному собранию, и тогда его жизнь или смерть зависели от настроения народа.
Уразумев до конца все, что хотел от него Дион, Агесилай позвал рабов и приказал им связать эллинарха…
Когда день уже набрал полную силу, весь народ сошелся на агору. Пресбевт на всякий случай выставил перед храмом усиленный наряд лучников и копейщиков.
В пурпуровой одежде, в сверкающих медными украшениями сандалиях, с бронзовым обручем на голове, поддерживающим тронутые сединой волосы, бывший эллинарх выглядел величественно, как изваяние. Глубокими глазами, чуть затуманенными скорбью, смотрел он на женоподобного правителя, кутавшегося в гиматий, на диадоха с трусливыми глазками, на сомкнутые ряды телохранителей, на сдержанно шумевшую толпу. Там, среди множества знакомых лиц, он иногда замечал кого-нибудь из «усыновленных Богом Внемлющим», ставших потом христианами. Но стоило тому встретиться взглядом с Дионом, как тотчас же «верный брат» смущенно отводил взор: извини, мол, эллинарх, сейчас нам не до фиаса, — и Диону становилось горько от сознания, что не на крепкой основе возводилось здание свободы и независимости танаитов, сильно ошибся он во многих — на поверку они оказались недостойными великой миссии, которой некогда покровительствовал речной бог Танаис, а затем новый бог — Единый.
— Тебе сегодня надлежит умереть или остаться жить. Оправдывайся! — крикнул Диону один из влиятельных граждан, кажется Хофразм, сын Форгабака.
Дион произнес короткую, сдержанную речь.
— Мерзость рабства хорошо известна и ненавистна танаитам, — сказал он, — я хотел избавить их от рабского унижения. Я хотел дать им свободу. Обвинение в измене от себя отвожу. Родине я не изменял. Я стремился стать хозяином в своем маленьком доме, а не большим слугой чужого царя.
Видя, что спокойное мужество Диона может склонить людей на его сторону, Антимах явно спешил ускорить развязку.
— Ты, кроме измены, виновен еще в том, что хотел возвыситься над своими согражданами, — злобно выкрикнул он.
— Пока у меня в руках меч, нет человека, которого я мог бы признать выше себя, — с достоинством отвечал Дион. — Сейчас у меня нет меча, и потому ты выше, как и любой из твоих рабов.
Слова Диона поражали глубже копья. Губы наместника побледнели, задергались.
Началось голосование. Граждане Танаиса подходили к пифосу — большому глиняному сосуду и опускали в него камешек. Каждый имел два таких камешка — черный и белый, положить в пифос можно было только один. Черный означал смерть, белый — жизнь.