Пыль дорог

Баштовая Ксения Николаевна

Менестрель покосился на швею:

– Так, значит, мама?

– Предположим. И что с того? – Она изо всех сил пыталась хранить спокойствие.

– Сколько ей лет?

– Зимой будет четыре.

Молчание повисло над ними, грозясь обрушиться, подобно гномьей секире. Первым решился менестрель:

– Я ведь последний раз был в Дааре около пяти лет назад?

– Меньше четырех с половиной.

– Осенью?

– На полгода раньше – весной.

Тут уже Найрид не выдержал:

– И ты столько времени молчала?

– А где я должна была тебя искать? – раздраженно дернула плечом женщина. – Рассылать по всему Гьерту почтовых голубей?

Менестрель

ничего не ответил. Какое-то время он смотрел на Фрину, которая вместе со своим другом присоединилась к компании детей, восторженно наблюдающих за карточными фокусами. Потом тихо обронил:

– Подожди, я сейчас.

Подойдя к развлекающему детей Каренсу, менестрель некоторое время о чем-то с ним спорил. Вернувшись, он протянул женщине тяжелый кошелек:

– Возьми. Здесь…

– Мне не нужны твои деньги, – перебила его Эленви. Рука замерла протянутой. – Я сама смогу воспитать своего ребенка.

– Но…

– Мне не нужны деньги. Я не знаю, как получилось, что ты тоже оказался здесь, но от тебя я не возьму ни медянки, – отчеканила она.

Он не стал спорить, развернулся и, подойдя к фокуснику, хлопнул его по плечу, привлекая внимание. Их разговора Эленви не услышала. Найрид и его товарищ ушли, а женщина все смотрела им вслед, вспоминая.

…Даар находился на краю обитаемого мира, там, где день и ночь длятся по полгода. Говорят, именно из этих земель и пришли тролли, основавшие Гьерт. Так говорят, а уж правда ли это, одному Скхрону известно.

Найрид искренне завидовал тем, кто, накопив деньги летом, мог позволить себе зимой отдыхать. Ему это никогда не грозило: перебиваясь от одного заработка до другого, он мог за несколько дней не получить ни медянки, а потом вдруг неожиданно разбогатеть на полсотни злотых. День на день не приходится.

В любом случае в тот день, когда музыкант пришел в Даар, все, что у него было при себе, – это гитара. Играть на улице в мороз смерти подобно: инструмент может «заболеть» – рассохнется дека, по обечайке пойдут трещины, перекосится гриф, да и струны начнут хрипеть и дребезжать. Найрид даже в чехол гитару положил, чтобы ничего не случилось.

Хозяин трактира «Черная кошка» разрешил поработать у него всего-навсего за четверть дневного дохода (были и такие, что брали не меньше половины). Бард неспешно настраивал инструмент: наплыв посетителей начнется только через час.

Первая песня, неторопливый перебор струн. Грустная баллада о русалке, влюбившейся в смертного. Вторая – марш Зеленого Полка – резкий бой, от которого ноют кончики пальцев.

Песни лились одна за другой, и менестрель, увлеченный музыкой, не заметил, как на столик, рядом с которым он сидел, поставили поднос:

– Поешьте. Вы, наверное, устали?

Музыкант вскинул голову и встретился с усталым взглядом синих глаз. Он на ощупь подхватил стакан, отхлебнул – оказалось, молодое вино:

– Спасибо, красавица. Ты здесь работаешь?

Она кивнула, перебросив золотую косу с груди на спину:

– Да, разносчицей.

– А

зовут тебя как?

– Элета, – смущенно улыбнулась она, опустив глаза.

Рука осторожно, даже несмело коснулась струн, менестрель нашел глазами Элету, замершую в дверях кухни, улыбнулся и тихо сказал:

– Для самой прекрасной девушки в Гьерте.

Он почти прошептал эти слова, но она услышала его и улыбнулась в ответ.

Голос певца мгновенно перекрыл гомон, царящий в зале:

Синь в глазах твоих, Неба синь. Горек вкус твоих губ, Как полынь. А в глазах твоих пелена И лишь мрак, Сделай шаг ко мне, Сделай шаг. Я за плечи тебя, Как дитя, обниму. Что ни сделаешь ты, Все прощу и пойму. Ну а спросишь меня, Как прошел всю войну, Я скажу: я любил лишь тебя, Лишь одну.

Ноты рассыпались хрустальной капелью. Казалось, голос взмывал до небес. Менестрель пел, не отводя взора от замершей в дверях кухни девушки. А по ее щекам катились слезы…

– Мама, мама, ты плачешь? – Встревоженный детский голос вернул Эленви к действительности.

– Нет, что ты, – через силу улыбнулась она. – Ветер глаза запорошил.

Каренс уже устал показывать фокусы. Конечно, в первый момент карта, доставаемая из-за уха ничего не подозревающего ребенка, производит такую вспышку эмоций, что любо-дорого смотреть, но надоедает все это, черт подери, прежде всего самому фокуснику. Так что, когда подошедший Найрид сухо поинтересовался:

– Идешь? – джокер был просто счастлив. Но от вопроса не удержался:

– Ты деньги скоро вернешь?

Положительного ответа шулер не ждал. Впрочем, его и не последовало:

– Иди к черту, – попросили его.

Каренс вздохнул, спрятал колоду и объяснил разочарованным детишкам:

– Больше чудес не будет – магия закончилась. Кратчайшую дорогу покажешь? – Это уже был вопрос менестрелю.

Вместо ответа Найрид развернулся и направился куда-то в глубь табора. Мошенник, не ожидавший, что его бросят на растерзание малышне, рванулся вслед за ним.