Пятнадцать псов
Шрифт:
Но Мэжнун был плохим лжецом на обоих языках, и его угроза не испугала Бенджи. Ведь тот, напротив, был превосходным лжецом, он видел тело Мэжнуна после того, как Аттикус, Макс и братья закончили с ним, и, раз увидев его «мертвым», он уже его не боялся. Он полагал, что если Аттикус с приспешниками одержали над пуделем верх в драке, то и он почти наверняка смог бы его перехитрить. С чего бы ему уважать пса явно ниже Аттикуса по статусу? Беспечный Бенджи отправился домой с Мэжнуном и Нирой.
Едва Нира поставила миску с рисом и печенкой, как бигль набросился на еду, словно боясь, что Мэжнун ее отнимет. Он уже несколько дней
Зима была не лучшим временем года для собаки без хозяина. Бесприютный, большую часть времени Бенджи проводил, слоняясь от дома к дому в поисках кого-нибудь, кто бы его пригрел, проделывая трюки, которые – по загадочным, непостижимым причинам – нравились людям. Он переворачивался, притворялся мертвым, садился, вставал на задние лапы (что было для него непросто), выпрашивал еду и иногда даже выл, подражая человеческим песням. И ведь приходится верить, что эти двуногие обладают интеллектом! Люди, однако, были опытными строителями укрытий и добытчиками еды, а именно это и было нужно Бенджи. Очевидно, он быстрее получил бы желаемое, если бы выучил человеческий язык.
– Знаешь, – заметил Бенджи, наевшись и напившись, – я всегда думал, что ты самый умный пес. Я уверен, что именно поэтому вожак стаи хотел тебя убить.
– Серый пес со свисающей мордой? – спросил пудель.
Они сидели в гостиной одни. Нира, чувствуя, будто вторгается в личную жизнь Мэжнуна, оставила их наедине. На полу в гостиной лежал яркий разноцветный ковер – с малиновыми, нежно-желтыми и золотыми пятнами. В комнате стояли кресло и диван, был фальш-камин и окна, выходящие на улицу, из которых Мэжнун мог выглядывать, если забирался на диван.
Бенджи проигнорировал его вопрос.
– Я не удивлен, – продолжал бигль, – что ты выучился разговаривать с людьми. Я признал бы твою власть, если бы ты научил меня хотя бы немногому.
Мэжнун наблюдал из окна за движением на улице: машины, пешеходы, собаки и кошки, один вид которых заставлял его рычать. Он знал, что неприязнь к этим бедным, слабым существам была лишена смысла, но ничего не мог с собой поделать и часто обнаруживал – к своему ужасу, – как трудно подавить желание залаять при виде кошачьих. На словах Бенджи «если бы ты научил меня» кошка прошла достаточно близко к дому, чтобы спровоцировать рычание Мэжнуна. Думая, что это обращено к нему, Бенджи заявил:
– Я невинный пес. Я не сделал тебе ничего плохого.
Мэжнун слез с дивана, чтобы не слишком отвлекаться на вид из окна, и сказал:
– Я научу тебя человеческим словам, если ты расскажешь мне, где остальные.
– Остальные, – ответил Бенджи, – мертвы. Я думал, что я последний из нашей стаи.
Хотя Бенджи не было нужды скрывать то, что случилось со стаей, он опасался сболтнуть лишнего. Ведь он был ответственен за гибель псов и не знал, как на это отреагирует Мэжнун, когда узнает. Так что в своем рассказе Бенджи опустил любые детали, которые могли бросить на него тень, а кое-что преувеличил, чтобы самому выглядеть лучше, чем было на деле. Однако ни эти преувеличения, ни умолчания не исказили суть правления Аттикуса. Бенджи, в общем-то, рассказал правду.
На
Ночь убийства Афины внесла ясность в состав заговорщиков. Братья-лабрадоры Макс и Аттикус держались поначалу особняком, никак не выдавая своих планов. Когда Фрик, а за ним и Фрак ушли, Бенджи повернулся туда, где лежал Макс. Он выжидал. Бигль дождался странного исчезновения Принца и стал свидетелем бесшумной суматохи, поднявшейся, пока братья с Максом обыскивали логово. Когда заговорщики скрылись из виду, Бенджи последовал за ними, направившись к дереву неподалеку от рощи. Он спрятался достаточно далеко от убежища, чтобы чувствовать себя в относительной безопасности, но достаточно близко для того, чтобы видеть всех, кто приходит и уходит. Именно оттуда он услышал ужасающие звуки, возвестившие нападение на Мэжнуна.
Теперь происходящее покрылось еще большим мраком. Заговорщики решили избавиться от Мэжнуна, Беллы, Афины и Принца. В чем логика? Что связывало этих четверых? И что было для Бенджи куда важнее, – как вписывался в эту картину мира он сам? Объединяло ли его что-то с жертвами или, наоборот, с заговорщиками?
Когда убийцы вернулись в рощу, Бенджи нашел тело Мэжнуна: по всем признакам, пес был мертв, и Бенджи помочился на его, как он думал, труп, пометив таким образом, чтобы другие опасались бигля, свяжи они его запах с произошедшим насилием. После этого, все еще не уверенный в том, что ему делать, но убежденный, что сможет сбежать, если придется, Бенджи вернулся в убежище, где, к его удивлению, все спали. Он осторожно лег на свое место и оставался там до утра.
С первыми лучами солнца установился новый порядок. Псы проснулись рано, двое из них – то есть, Бобби и Дуги – были сбиты с толку произошедшими за ночь изменениями.
– Где большая сука? – спросила Бобби.
Аттикус зевнул прежде, чем клацнуть челюстями. Потом он резко пролаял, пока Фрик и Фрак выстроили перед ним Бобби, Дуги и Бенджи.
– Это последние слова, которые я произнесу на этом бесполезном языке, – начал Аттикус. – Псы, которые не захотели остаться со стаей, нас покинули. Большая сука умерла. Люди забрали ее тело. Теперь я вожак этой стаи. Кто-то из псов возражает?
– Из тебя получится прекрасный лидер, – встрял Бенджи.
– Прекрасный или нет, вести стаю буду я. Желающие могут нас покинуть. Оставшиеся станут жить, как полагается псам. Нам не нужны слова для обозначения дверей или деревьев. Нам не нужно говорить о времени, холмах или звездах. Мы не говорили об этих вещах раньше, и наши предки прекрасно обходились без этого языка. Отныне любой, заговоривший на чем-либо, кроме прежнего языка, будет наказан. Мы будем охотиться. Мы будем защищать свою территорию. Все остальное нас не касается.