Пятиречие
Шрифт:
Избушка оказалась занятой. Это мы увидели, когда приоткрылась сморщенная, на ржавых петлях дверь и в ее проеме показалась фигура человека. Был он небольшого роста, с обветренным красновато-медным лицом и прищуренным взглядом из-под очков, эдакий боровичок-пенсионер городской закваски. При рукопожатии он оцарапал мою руку мозолями: мозоли были твердые, горячие, а рукопожатие отзывчивое.
– Видимо, мы друзья по несчастью?
– спросил он с интеллигентной усмешкой.
– Выходит, что так, - сказал я как можно учтивее, давая понять, что незнакомец имеет дело с не менее интеллигентным человеком. (Егорычу вся эта церемония была,
– С удовольствием! Вы очень кстати - у меня чай поспевает.
– Да и у нас есть чем душу поддержать...
Согнувшись, чтобы не удариться о косяк, я вошел внутрь. Здесь было сумрачно и шумно, словно поблизости пыхтел маленький заводик, - то тысячами моторчиков впряглись в работу комары. Четыркин сразу плюхнулся на нары, растянулся в блаженной истоме, подложив себе под бочок Шарика. А я сидел на корточках у горящей печки и курил, сдувая пепел в открытую створку. "Отшельник" тем временем легко и споро колол дрова. Топор как бы вливался в его чугунную ладонь, обретая в ней плоть и кровь. Полешки повиновались каждому его удару, делались податливыми и послушными...
"Кто это?" - глазами спросил я у Егорыча, кивая на незнакомца, и он глазами же, беззвучно разжимая губы, ответил мне: "Мо-нах"... Прозвище, мол, такое. А когда тот вышел на улицу за новой порцией дров, прибавил вслух:
– Его еще Коля-бог зовут. Эту кликуху ему наша Лизка Муханова прилепила. Говорит, ничего вроде мужик... свойский, но с приветом.
Я тоже кое-что вспомнил: этот человек, как говорила бой-баба Лизка, года два назад купил избу в Федулове и вел себя в деревне не то что особняком, а как бы не замечая ни людей, ни событий. Приходите - самоварчик поставлю, уйдете - буду молитву творить и духов нечистых из избы выводить. Правда, взаймы никому из мужиков не отказывал и при случае мог поддержать теплую компанию.
Обреченные здесь "жить", мы понемногу притирались, прилаживались друг к другу. Николай Митрофанович (так он представился) суетился вокруг незваных гостей, колдовал над чайной заваркой, подсыпал в нее какие-то корешки и сухие травки - "для духовитости". За общей трапезой неприхотливо разматывался клубок застольной беседы.
– Это случайно не вы кричали часа эдак... три назад?
– спросил Коля-бог.
– Машина где-то шумела, - объяснил я.
– Думали с ее помощью перебраться на ту сторону.
– Ну чудеса! Я тоже слышал шум мотора. И голоса какие-то невнятные, с кавказским акцентом. Вроде спорили люди или ругались... Пошел на крики, проверил: ни машины, ни людей, ни следов на берегу. Мистика!
Егорыч крякнул и неодобрительно покачал головой: он, как лесной барометр, не признавал ничего не ясного, оттого и чувствовал себя не совсем в своей тарелке.
За окном, внизу, густой застывающей лавой катилась "река" в тумане, лениво ворочалась на перекатах. Из ближних зарослей снялась утиная пара и с реактивным плеском, разрезая воздух, стала набирать высоту. Было так тихо, тревожно и щемяще тихо, что не верилось: неужели еще есть на свете такая тишина!..
Николай Митрофанович сидел у подоконника, подперев голову рукой, и вспоминал... Шел он сегодня утром за грибами, шел медленно, спешить некуда - и вдруг заяц. Сидит на берегу ручья и лапки вычищает. Шкурка на нем чистая, будто отутюженная, так и играет на
– Чудак на букву "м"... да он же тебе сигнал давал!
– почти рассердился Четыркин. Как дикий лес, он был опутан суевериями.
– Не ходи дальше, едрит твоя муха! Сейчас Федуловскую дамбу прорвет, а ты и не понял! Примета есть такая: ежли зверь в глаза смотрит - стой на месте и соображай. Вот она, какая штука-то!
– Дробно, словно на пределе дыхания, сыпались на нас гневные Егорычевы филиппики с матерком вприкуску: музыкальную речь эту без всякого преувеличения можно было бы положить на ноты... Разомлев от еды и тепла, Четыркин вскоре заклевал носом. Стакан, который он держал, выскользнул у него из рук и закатился под нары. Но мы с Николаем Митрофановичем еще крепились, накачивая себя крепким чаем с соевыми конфетами. Кто-то затеял возню на чердаке, стуча когтистыми лапами, всхлипнула гнилая половица. Шарик-Бобик поднял голову, громко, с наслаждением, зевнул, поглядел на нас дремучими глазами и снова уткнулся в Егорычев бок. Мы оба рассмеялись, и этот смех помог нам приблизить момент настоящего знакомства, помог разглядеть друг друга с более близкого расстояния.
– А я о вас слышал, - признался Николай Митрофанович.
– Да и я кое-что знаю.
– Откуда ж вы знаете?
– От людей.
– И что говорят?
– Да всякое...
– Но все-таки?
– Больше хорошего. Например, регулярно ходите в церковь, в крестных ходах участвуете... Мужиков опохмеляете...
– Вы что, издеваетесь?
– Он рассыпался короткими смешками.
– Немного юмора никогда не помешает...
– Выходит, вы безбожник?
– Ну зачем так... Религию почитаю, но в церковь не хожу. Не выношу запаха ладана.
– Жаль.
– Он повернулся ко мне всем корпусом, буквально впился в меня глазами: - Разумный индивидуализм нынче выродился в дурной эгоцентризм. Каждый сам за себя! Живем вместе, а с ума сходим поодиночке. Идеология сытого брюха... Понимаете, сейчас идет новое перерождение человека. Но не в сторону Храма, а в сторону Хама. Так уж получается: безумству Хама поем мы песню...
– Не понял... какому хаму?
– Что-то он слишком быстро завелся на спор. Или, может быть, я его чем-то ненароком обидел? А может, под словом "хам" он подразумевает меня?
– Вы Библию когда-нибудь читали?
– спросил Коля-бог с легким презрением и посмотрел на меня, как на ученика-второгодника.
– Хам - сын Ноя, который проповедовал правду Божию. А его непристойный отрок поклонялся золотому тельцу...
– Вот теперь понял, - засмеялся я. Никогда не думал, что в какой-то занюханной избушке придется вести ученые разговоры.
– Хамы, в вашем понимании, не обязательно закоренелые преступники. Это - новороссы, бритые затылки с кошельками вместо сердец. Те самые, что перековали светлые мечты на зеленые баксы...