ПВТ. Лут
Шрифт:
Буланко нехотя попятился к борту, но топор прятать не спешил. Следил глазами.
— Отпусти, — тихо попросил Выпь.
Дятел крякнул, выразительно толкнул в бочину Волоху. Тот лишь отмахнулся, весь сосредоточенный на действиях Второго. И Третьего, который скользнул ближе к естественному врагу. К единственному другу.
— Ну вот, запрягли-погнали. Как бы только, гаджо, арфу бы нам не покоцали, щеглы пламенные.
— Об этом не волнуйся. Наблюдаем. План не меняем.
***
— Ты кто такой будешь? —
— Мне есть. Не тронь ее.
Выпь смотрел только на порождение Лута, но чувствовал любопытные, не злые взгляды Ивановых. Что за странные люди, подумал с невольным, удивленным раздражением. Что за всегда играющие, жестокие, добродушные, дружные, послушные воле капитана, люди?
Наблюдают, словно очередной из сонма полевых опытов, о которых рассказывал Юга.
— Не трону ее, возьму кого другого с корабеллы, — честно предупредило существо по прозванию Жилец.
Или Жиль?
— Никого не возьмешь.
— Какой уверенный... Как же ты за всех решаешь, не-капитан?
Выпь заставил себя не оглядываться на Волоху. Не капитан, да.
— Никого не возьмешь, — повторил твердо.
— Или ты мне воспрепятствуешь?
— Да.
Коснулся фильтров на горле. Как сработало тогда, с двойником-обманкой, он сам мог только догадываться. Подействует ли, один Лут знает. Клюв ножа удобно льнул к коже предплечья.
Толкнули под локоть. Выпь повернул голову, встретился глазами с Юга — облюдок стегнул его взглядом. Сердился, верно, что он опять «не в свое дело полез», но и сам в стороне не остался.
Юга ловко вытянул из косы цеп. Ощерился, когда сухие ладони Жильца потянулись и его лицо щупать, увернулся.
— Истинное чудо, капитан. Второй и Третий. Свободно пройдешь, ни корабеллу, ни экипаж твой впредь пальцем не трону.
— Заманчиво, — на пару с цыганом рассмеялся Волоха, — но не спеши обещать. Эти двое сами по себе. Я над ними не властен. Сможешь забрать, твои будут, не осилишь — извини.
— Договорились, — прошелестел Жилец, — будут у меня новые куколки-соломушки затейные.
Скинул плащ и вмиг потерял человеческую форму, будто только шелковый багрянец его и держал. Завился, закрутился соломенными жгутами, потянулся к живым — Юга, не спрашиваясь и не медля, огрел цепью, с хрустом-треском ломая щупы.
— Огня бы, прикурить дать чучелу, — выдохнул сквозь зубы, уклоняясь от летящей в глаза метелки.
Выпь не ответил, на руку принял крепкий жгут, натянул — обрезал ножом. Отнятый от общего тела кусок рассыпался пылью.
Но со всех сторон упрямо ползли новые, цеплялись за одежду, лезли в волосы, глаза, кололи и
И развернуться негде было, Жилец словно закрыл их в себе, взял в кольцо, отнимая от корабеллы и людей. Да и какое дело Ивановым до них? Забава одна.
Дышать становилось тяжелее. Труха забивала нос, глаза и горло, ржаные полосы упрямо оплетали ноги, ковали руки. Жилец смеялся тихим шелестом, плел себе новых куколок.
Выпь ухватился за горло, когда его захлестнула ржано-ржавая петля, потянул ее прочь, сдирая кожу на пальцах. Задыхаясь, свалился на колени, близко увидел нацеленные в глаза соломки.
— Стой,— просипел.
Зажмурился невольно, когда укололо веки. Но дальше жгутики не полезли, застыли, прибитые голосом.
С ржаным переплелось, спелось черное. Разорвало соломенный ошейник. Юга ухватил друга за руку, помогая встать на ноги.
— Плащ, — сипло выдохнул Выпь.
Будто само в голове всплыло. Или Лут подсказал?
Ржаное почти похоронило под собой багряную шелковую лужицу накидки. Выпь ринулся к нему, отмахнулся ножом от хлестнувших плетеных хвостов, почти в тот же миг мертво завязших в черных волосах.
Ухватил пальцами скользкий, будто живой край ткани, рванул на себя и насадил на нож. Ткань лопнула не сразу, поддалась с тугим треском.
Залила грудь, руки черешневым цветом.
— Ай, да что ты возишься?! — Юга упал на колени рядом, вдвоем схватили плащ, раздирая напополам.
Запахло старой кровью и свежим огнем. Выпь глянул в лицо облюдку — скулы его блестели темным золотом, глаза были широко раскрыты, как Лутовы сеноты, и отражалось там большое, нажористое, невиданное прежде пламя.
Лут полыхал, как полдень лета.
Выпь выпрямился во весь рост, огляделся. Ржавье горело. Корабелла стояла по брюхо в кипящем, прозрачном огне. Ивановы же улыбались, а больше всех — капитан.
— Вор, — прохрипел Жиль, стягивая усыхающие щупы и сворачиваясь в тщедушного, худенького соломенного человечка, — обманщик подлый!
— Каков есть, не жалуюсь, — сдержанно усмехнулся русый, — тебе все бы куколки, а мне один убыток, людей не напасешься. Сочлись. Нечего было жадничать, такой кусок, — кивнул на Выпь и Юга, — даже тебе не отожрать.
Человечек завыл, бросился на капитана, да на полдороге вспыхнул, будто кто пламенем из ведра окатил. В хвойных глазах русого сгорел дотла, как лядащий факел.
— Ниче так, щеглы, — старпом снисходительно усмехнулся, плюнул за борт, в ответно застрекотавшее пламя, — дружно держались.
— Мудак ты, — без церемоний оскалился Юга, выдирая из волос жухлую рожь.
Цыган лишь раскатисто хохотнул, прикуривая от силящегося достать человека огневого щупальца. Капитан же подошел, хлопнул по плечу Выпь.