Путница
Шрифт:
– Что это ты такой радостный? – желчно, с подозрением осведомился Витор, заходя в опустевший зал. Брезгливо поморщился: в нем еще пахло потом и навозом. Слуги, зная привычки тсаря и его тяжелую руку, суетливо подметали пол, распахивали окна и поджигали ароматные стручки, спеша изгнать из дворца мужицкий дух.
С Шареса мигом слетело веселье, но он постарался удержать улыбку, поворачиваясь к отцу.
– Смешную тяжбу разбирал. Два весчанина…
– Ну и дурак, – оборвал Витор, едва уловив суть.
– Что, надо было вора оправдать? – удивился тсаревич.
– Нет, обоим плетей всыпать: двадцать ответчику, что украл, и
– Это не чушь, – вежливо возразил сын, – а народная любовь. Народу приятно знать, что на тсаря можно положиться даже в таких мелочах.
– Любовь с девками крутить надо, а не с народом, – жестко отрезал тсарь. – Он тебя все равно не оценит, как ни извернись. Лучше бы купцов вперед этого шута принял, с них хоть казне прок.
Тсаревич смолчал, хотя прекрасно знал, как судит сам отец: на выбор и исход тяжбы, которую он брался разбирать, влияло и его настроение, и внешность ответчика. Будь богатый сосед мужичка белокосым, Витор мог вовсе отобрать у него надел «для восстановления справедливости». Впрочем, с послами и саврянами знатных кровей тсарь вел себя вежливо, давая волю неприязни только за закрытыми дверями.
– А кто за дурака заступился, того тоже дураком считать будут, – безжалостно, даже с наслаждением добавил тсарь. – Понял?
– Да, ваше величество, – кротко отозвался Шарес. Понял, и уже давно, что спорить с отцом себе дороже. Чем настойчивее сын будет отстаивать свою точку зрения, тем приятнее Витору будет его сломать. Проще сразу выпустить кость из зубов, а затем, когда старый пес потеряет к ней интерес, спокойно ее подобрать.
Тсарь разочарованно отступился. Тряпка, слабак! Совсем своего мнения нет, как и мозгов. Как помощник еще туда-сюда, но на троне Витор его не представлял. Угробит тсарство в считаные годы. Удивительно, что народ тсаревича действительно любит, да и среди знати, как доносил верный Кастий, у Шареса много приверженцев. Но у Витора, к счастью, больше.
Слева в груди заныло. Тсарь уже привычно положил на нее ладонь, стал по кругу растирать.
– Как ваше здоровье, батюшка? – вежливо осведомился тсаревич, от которого не укрылся этот жест.
– Прекрасно, – буркнул Витор. «Что, гаденыш, не можешь уже дождаться?» – Так, зачесалось что-то.
– Может, вам лучше прилечь?
– Сам разберусь, – огрызнулся отец. – С вами как приляжешь, так потом не встанешь. Что ни поручи – напортачите, здорового в клеть загоните.
Тсаревич не стал настаивать, хотя подлая мыслишка о приятности такого исхода проскользнула. Но Шарес старательно прогнал ее прочь. Корона была не только символом власти, но и ее кандалами. Придется посвящать делам не три четверти времени, а все без остатка, распоряжаться не десятком слуг, а целым тсарством, выходить из дворца только с охраной, не снимать кольчугу даже во сне, забыть про старых друзей… Нет, отрекаться в пользу двоюродных родственников тсаревич не собирался – достойных или хотя бы умных среди них не было, дорвутся до власти и начнут самодурствовать, расшатывая Ринтар – в процветании которого была и его заслуга. Но и торопить события Шарес не желал. Придворный лекарь говорил, что отцу осталось всего два-три года, от силы пять. Ничего, он потерпит. Заодно и нагуляется.
Но последнее время кольчугу тсаревич все равно носил. И от приглашений на пирушки отказывался, отговариваясь занятостью. Одного друга он уже
О чем отец знает? О чем только догадывается? Если бы тайной службе удалось перехватить хоть одно письмо, Витор вел бы себя совсем иначе. Насмешничал. Издевался. Намекал, пока Шарес не вспылил бы, а там устроил бы сыну взбучку, закончившуюся многомесячной ссылкой в какую-нибудь глухомань, якобы с охраной, а по сути со стражей.
Конечно, можно было соврать. Придумать что-нибудь достаточно невинное, покаяться и притвориться дурачком: мол, не вели казнить, хотел как лучше, а что за отцовской спиной – так не подумал, что батюшка на такую мелочь осерчает.
Но тсаревич слишком хорошо знал отца. С возрастом тот стал недоверчивым и подозрительным, и даже будь исповедь сына чистой правдой – ему все равно не поверят, прочно запишут в ряды врагов и заговорщиков.
Остается только одно: не признаваться вообще. Вести себя как обычно. Не давать больше поводов для подозрений… но, пресветлая Хольга, как же это тяжело! Надо потерпеть еще три года. Всего три года. А если…
«Отец – прекрасный правитель, – строго напомнил себе Шарес. – А я – его преемник и должен в первую очередь думать о благе тсарства, а не своем. Ничего. Мы молоды. Еще успеем».
Целых три года. А если пять?!
Витор бегло просмотрел сделанные во время суда записи и, презрительно фыркнув, бросил листки обратно; несколько слетело на пол. Писец испуганно вжал голову в плечи, однако тсарь его даже не заметил. Сыночек. Кровинушка. Чья только, интересно? С женой они жили в любви и согласии, но кто поручится, что во время одной из размолвок ее внимание не привлек статный красавец из стражи, как привлекали самого тсаря придворные дамы? Иртан был копией отца, а этот… и нос не тот, и губы тонкие, и подбородок бабий, круглый. Витор глянул на чисто выбритого, будто нарочно подчеркивающего свою инакость «сына» и распалился еще больше. Снюхался с саврянами, ублюдок! Тайные послания им шлет! Небось спит и видит себя на троне, пусть и на поводке у белокосых! Ну да ничего. Тсарь стар и болен, но еще успеет. Все уже почти готово. Еще неделька, и можно начинать. Тогда-то крысеныш больше не сможет скрывать, на чьей он стороне, – но тайная служба наготове и следит за каждым его шагом.
– Вечером будет прием в честь послов из Лоени. Постарайся договориться с ними хотя бы на седьмую часть, – сварливо распорядился Витор. – Уж точно не меньше девятой.
– Да, ваше величество. – Тсаревич почтительно поклонился и, уже поднимая голову, столкнулся с тсарем взглядом.
«Что было в письме?!» – пылал яростью отцовский.
«В каком письме?» – невинно отвечал ему сыновний.
Витор ошибался. В Шаресе было куда больше от него, чем тсарь думал: тот же ум, та же отвага, те же помыслы, те же мечты.
Но жизнь изменяет людей куда сильнее крови. И, увы, сами они этого зачастую не замечают.
Рыска и Жар затаив дыхание глядели, как Альк выковыривает пробку из пузырька. Листок с письмом уже лежал, разглаженный, у саврянина на колене.
– Может, сначала на краешке попробуешь? – предложил вор. – Вдруг не угадали?
– И что – вернемся за другим?
– Нет, – вздохнув, согласился Жар, шмякаясь с корточек на попу. – Эх, надо было хоть штучки три прихватить, на всякий случай!