Путь в Селембрис
Шрифт:
— А ну, охламоны! Все сели прямо! Рты на замке! Я всё слышу!
После чего, стуча каблуками, удалялась к себе и оставляла дверь открытой — в случае чего она всё слышит!
Зато объяснение нового материала проходило в обстановке максимального внимания. Стоило историку сказать, что опрос окончен, как все немедленно умолкали и вперивали в маленького учителя ожидающие взоры. Его любимой темой были греческие мифы, Троянская война.
Едва начав рассказывать, Иван Петрович увлекался, входил в роль и зажигал всю аудиторию. Даже самые хулиганистые ребята сидели, разинув рты. Это надо видеть, как он живописал бой Ахилла с Гектором! У всех мурашки бежали по спине, когда старенький учитель принимался
— Ура-а-аааа!!!
Тогда прибегала Варвара и спрашивала:
— Что случилось?
— Ничего не случилось. — смущался развоевавшийся историк. — Это всё греки.
Варвара понимающе умолкала. Все знали, что греки доводят Селезнёва до экстаза. Иван Петрович был потрясающе эрудирован. Но, склероз давно уже подтачивал память, и старенький историк удалился на покой.
Как жалела Зоя, что её Лёньчику не пришлось учиться у такого учителя!
Лёнька был занят. Публика требовала продолжения поэмы. Поэтому новый Пушкин включил компьютер, надел наушники, пустил на полную катушку группу «Tanzwut» и продолжил эпопею.
Рыцарь взял свой автомат, И десятка два гранат, Натянул бронежилет И коняшке дал конфет. Он бандану повязал, Краской щёки расписал, Затянул ремни потуже, И надел штаны похуже. Горын тоже не зевал И ракетомёт достал. Карандашик послюнявил И послание отправил: «Я к вам пишу, чего же боле? Что я ещё могу сказать? Я знаю, нынче в вашей воле Меня нахальством доставать. Но я честно вам скажу, Что без дела не сижу. У меня царевна есть, И я хочу её поесть. И вас тоже в гости просим, Ужин будет ровно в восемь. Мойте руки и садитесь. И царевной угоститесь.»Глава 13. Братья аргивяне!
Историчке снился странный сон. Она вошла в свой класс, а там сидели буратины. Деревянные ученики. Татьяну Владимировну трудно было чем-либо удивить. Работа в школе не располагает к нежным чувствам. Люди с повышенной эмоциональностью быстро прогорают. Ну что ж, буратины, так буратины. Ей всё равно, кого учить. Чего она только не повидала за все годы, пока вела предмет.
С утра намечался опрос по теме. Подперев ладонью щёку, историчка мрачно слушала ответ. Она поигрывала ручкой над раскрытым журналом. Качество ответа раздражало. Спотыкаясь на каждой букве, буратина уныло пересказывала параграф слово в слово.
Не в силах более терпеть такой маразм, историчка повернулась к ученице всем корпусом и критически окинула её взглядом.
— Знаешь, буратина, — тяжело произнесла она, — твой старший брат был дурак. И ты в него. Такая же дура.
Чего церемониться? Ведь это же просто деревяшки.
Буратина опустила голову.
Зрелище ложного раскаяния вызвало у педагога ещё больший приступ отвращения. Она перешла на такие детали, как внешний вид. С каждым словом буратина сплющивалась, как пластилин. И наконец опустилась до плинтусов.
Но Татьяна Владимировна уже забыла про неё. Она вошла в азарт и охотно объясняла буратинам, что будет с ними, когда они вырастут.
— Когда вас припечёт, тогда задумаетесь. — обещала она проблемы в скором будущем.
Её горячий монолог начал прожигать в буратинах дыры. Учительница говорила и говорила, и каждое слово наносило буратинам раны.
Весь класс был истерзан, только тогда учительница почувствовала, что освободилась от давящего изнутри чувства. Психологи советуют избавляться от негатива, выговаривая себя. Она повеселела.
— Вот отчего у вас такой убогий язык? — уже добрее спросила она.
Впрочем, какой ещё может быть язык у буратин? Но слово уже вырвалось и пришлось развивать тему дальше. Вреда не принесёт.
— Вы же изучаете литературу. Должны бы чего-нибудь усвоить. Кто из вас читает классиков?
Весь класс замотал головами.
— Мы ничего не читаем! — с плачем поведали буратины. — Нам неинтересно!
— Конечно! — охотно подхватила историчка. — Вот боевики — это интересно! За границей читают нашего Достоевского, а им неинтересно!
О Достоевском она помнила только его фамилию. Но, это и не важно. Ей некогда сидеть над книгами, школа поглощает все силы. Работа с таким тупым материалом, как буратины, кого угодно выбьет из колеи. А вот им делать нечего, целый день шатаются по улице. Сидели бы дома и читали. Глядишь, и хулиганства на улицах уменьшится.
Класс между тем продолжал реветь. Татьяну Владимировну очень удивила подобная эмоциональность в деревяшках.
— Нам не нужен Достоевский! — хором голосили они. — Нам ни мир не нужен, ни война! Мы все будем дворниками! И уголовниками будем! По нас тюрьма плачет! Мы все будем работать на рынках и обманывать порядочных людей! Мы станем проститутками! Мы попадём в психушку! Там наше место!
— Но постойте, дети… — растерянно воскликнула учительница.
— Мы не дети! — с горьким плачем возразили они. — Мы идиоты! Мы сущее наказание! Таких раньше секли розгами! А теперь вы должны с нами цацкаться!
На учениках не было живого места. Вместо сердец зияли пепелища. И всё это от простых слов?!
Татьяна Владимировна достала зеркальце и взглянула на себя. Она не больна? Высунула язык и так застыла. Вместо языка извивалось раздвоенное жало.
Окончание учебной недели не обещало ничего хорошего. Во всяком случае, Изольда Григорьевна полагала, что от полтергейста вообще, кроме неприятностей хорошего ждать не стоит. И не ошиблась. Каждое утро в течение этой кошмарной недели она входила в здание школы с надеждой, что там снова всё, как обычно. Никаких метёлок. Никаких сказочных дубов. Никаких говорящих котов. Ни горячего чая в столовой, ни пирогов и ватрушек.
Рано утром её разбудил телефон. Звонила историк.
— Изольда Григорьевна, — тихо сказала она, — я сегодня не приду в школу.
— Вы заболели, Татьяна Владимировна? — спросила завуч, соображая, чем на сегодня заполнять образовавшиеся пустоты.
— Да, Изольда Григорьевна, — всё так же тихо ответила историк, — я заболела.
Это было и без того очевидно. Обычно твёрдый голос педагога сегодня звучал так слабо.
«Наверно, давление» — подумала завуч. А вслух пожелала скорейшего выздоровления.