Путь Проклятого
Шрифт:
Арин снова дала очередь, Шагровский слышал ее словно через вату. Уши уже не болели от грохота выстрелов, в голове стоял настоящий колокольный звон, заставляющий терять ориентацию и связь с реальностью. Туристический автобус начал удаляться, водитель выжимал полный газ, и, скорее всего, уже орал в телефон или рацию, прося о помощи. И помощь вполне могла прийти, только вот времени ждать ее не было – минивэны висели на хвосте, буквально в десятке метров, широко разойдясь в разные стороны, чтобы затруднить ответную стрельбу из «Тойоты». Зато вести огонь по пикапу изготовились уже два человека в масках, а что могут сделать два автомата
Ехать быстрее «Такома» не могла, вообще, было чудом, что она все ещё ехала после всех прыжков и ударов. Деваться было некуда. Арин зашипела, как кошка, просовывая ствол мимо Валентина, чтобы выстрелить назад через боковое окно – уж кто-кто, а она сдаваться не собиралась. Дуло автомата было горячим и остро воняло порохом. Настолько остро, что этот запах разъедал ноздри, словно кислота. Раскаленный метал проехался Шагровскому по скуле. Валентин запрокинул голову и приготовился к тому, что от следующей очереди над ухом оглохнет наверняка.
Или умрет от пуль, выпущенных преследователями.
Шагровский предпочитал оглохнуть.
Глава 32
Иудея. Ершалаим.
Канун Пейсаха. 30 г н. э.
Каждый раз, оказываясь рядом с Ханааном, Иосиф бар Каифа удивлялся, насколько стар его тесть. И каждый раз восхищался тем, как Ханаан умеет противостоять безжалостному наступлению старости.
Не то, чтобы тесть скрывал возраст, нет, это было совсем не в характере бывшего первосвященника Иудеи. Да и как скроешь почти 80 прожитых лет? Но груз длинной жизни старик нес с достоинством, со стойкостью терпел одолевающие его недуги и сохранял поистине удивительную ясность ума, прозорливость и умение управлять людьми помимо их воли. Глядя в его слезящиеся глаза, окаймленные красной воспаленной плотью припухших век и практически лишенные ресниц, трудно было поверить в то, что Ханаан видел не хуже своего зятя, который был моложе его на тридцать пять лет. И, Иосиф сам понимал это, не хуже соображал.
Несмотря на то, что Каифа вступил в должность первосвященника еще при Валерии Грате и удержался на месте после того, как Грата сменил Понтий Пилат, иногда во время бесед с тестем Иосиф чувствовал себя несмышленым ребенком. Особенно когда в голосе Ханаана проскальзывало раздражение или проявлялись визгливые нотки (один в один как в голосе ханаановой дочери, жены Каифы – Геулы в минуты гнева), Иосиф непроизвольно сжимался, словно ученик под розгой учителя. Но если с Геулой он знал, как обходиться, то рядом со стариком тушевался и иногда предпочитал согласиться сразу, чем чувствовать на себе тяжелый, скребущий взгляд тестя, слышать неровные посипывания между резкими недоброжелательными фразами.
Неприятно было понимать, что старик всегда настоит на своем, но мало кто знал, что все свои ошибки (а некоторые из них едва не привели к потере власти и положения) Каифа все-таки сделал сам, действуя по собственному разумению, а каждый совет или распоряжение Ханаана, будучи исполненным, приводили только к упрочению этой самой власти –
Все священство знало, что за кряжистой фигурой Иосифа бар Каифы стоит щуплой тенью его малорослый мудрый тесть – и это всех устраивало. В общем-то, ни Каифа, ни Ханаан положение вещей особо и не скрывали и, когда на заседаниях Синедриона на месте главы сидел Иосиф, а Ханаан скромно занимал кресло, расположенное в тени, почти в углу, то все знали, насколько прочна паутина, протянувшаяся между бывшим и нынешним первосвященниками, и кто сейчас в действительности управляет собранием. Но все забывали о том, что паутина имеет два конца, и никогда не стоит обманываться, что до конца понимаешь, кто и от кого зависит.
Сегодня Ханаан выглядел особенно плохо.
Старика мучила подагра, и запах растирок, исходивший от его распухших ног, был поистине непереносимым. То ли от запаха, то ли от боли, то ли от начинающейся жары (а скорее всего от всех трех причин) Ханаан находился в очень дурном расположении духа. Внешне это выражалось разве что в том, что правая рука его, лежащая на подлокотнике кресла, нервно подрагивала, деформированные в суставах пальцы постукивали по дереву.
А день действительно обещал быть жарким, так что раздражался Ханаан не зря. Он вообще мало что делал зря – для того, чтобы предугадать полуденный зной особой прозорливости и не требовалось. Несмотря на сравнительно ранний час (Каифа специально не стал откладывать визит к тестю на более позднее время) солнце уже припекало. Над камнями балюстрады, с которой открывался превосходный вид на город и белую громаду Храма, начинал дрожать воздух, и небо из голубого становилось блеклым и выжженным. Измученные небесным жаром облака стремительно выцветали в зените.
– Что же твои хваленные шпионы? – проскрипел Ханаан, не утрудив себя даже попыткой поприветствовать зятя. – Расскажи мне, Каифа, сколько ты платишь этим бездельникам?
Иосиф промолчал.
Он сделал это по двум причинам. Во-первых, платил он шпионам немало, и было их не одна сотня – Ершалаим очень большой город, слышать и знать все, что происходит на улицах, на рынках и в некоторых домах необходимо, если не хочешь расстаться с жизнью. Сумма выплат на шпионов, доносчиков и просто сочувствующих была настолько значительна, что огорчила бы старика чрезвычайно. Во всяком случае, самого Каифу она огорчала настолько, что каждый раз, отдавая деньги в расход, он едва не закипал, словно горшок с похлебкой.
Во-вторых, он достаточно хорошо знал своего тестя, чтобы догадаться – ответ Ханаана не интересует.
– Почему, Каифа, мы узнаем все последними? – продолжил Ханаан. – Почему Афраний знает все еще до того, как что-то происходит? Он же римлянин! Он здесь чужой!
На этот раз ответить было нечего.
Афраний действительно знал все заранее. Этот невысокий человек с плечами греческого борца и головой философа, начал службу еще тогда, года хозяином во дворце первосвященника был Ханаан.