Путь качка

Ней Сара

Ни одна душа никогда раньше не называла меня милым.

Большой ребенок, теперь уже большой мальчик.

Я больше увалень, чем манекенщик, но Чарли, кажется, надела свои розовые очки.

Огромный. Тяжелый. Свирепый.

Красивый? Вряд ли.

Милый? Никогда.

— Ты так думаешь? — спрашиваю я, просто чтобы быть уверенным. Или услышать, как она снова скажет это. Как угодно.

Она прикусывает губу, все еще прижимаясь спиной к стойке, подбородок все еще приподнят самым соблазнительным

образом.

— Да.

— Я думаю, ты милая. — Боже, что, черт возьми, я несу? Послушайте меня — я говорю нелепо.

Не знаю, что овладевает мной, но хочу поцеловать ее в ее очаровательный, дерзкий маленький носик. Вместо этого я целую ее. Держу голову наклоненной, чтобы поцеловать маленькую впадинку в уголке ее губ.

— Джексон, — выдыхает она.

Она облизывает губы, и они на вид такие чертовски мягкие. Такие… такие мягкие — хоть убей, я не могу придумать лучшего слова, чем «мягкие».

«Прекрати это прямо сейчас, Джексон».

И пухлые. И розовые. И влажные.

Они слегка приоткрываются, как губы, которые знают, что их вот-вот поцелуют, и мне требуется несколько секунд, чтобы оценить их, прежде чем полностью опустить голову.

Наконец-то наши губы встречаются.

Нежно, осторожно и немного неуверенно.

Как только мой язык окажется у нее во рту, пути назад не будет. Я буду полностью привержен тому, чтобы довести это дело с ней до конца.

От этой мысли меня не тошнит, и она не пугает до чертиков, как бывало в прошлом. Это не заставляет меня отстраниться или оттолкнуть ее.

Как это возможно, когда ее покрытые тыквенными внутренностями руки скользят по моей талии и опускаются к моей заднице? Как это возможно, когда у нее на языке вкус кислого яблока и карамели? Как это возможно, когда она стонет мое имя?

Стонет мое имя.

Этого тоже никто никогда не делал, и этот звук заставляет меня крепко прижать ее к себе, между нашими телами нет места для переговоров.

К тому времени как мы закончим целоваться, тыквенные семечки будут у меня на одежде и в волосах. Но мне все равно.

В отсутствие практики, я чувствую себя неловко, наши губы не совсем синхронизированы.

Это отвлекает. Не хочу, чтобы Чарли думала, что я чертовски ужасен в этом, когда хорош во всем остальном. И не хочу, чтобы она говорила обо мне всякую чушь. Я слышу это в своей голове прямо сейчас: «Знаешь Джексона Дженнингса? Он отвратительно целуется. Слишком много языка, и он понятия не имел, что делает. Это было мерзко».

Я отстраняюсь и качаю головой.

Чарли подносит руку ко рту, прижимая пальцы к губам.

— Что не так?

— Я ужасен в этом. Мне очень жаль.

— Ужасен в чем?

— В поцелуях. — Я колеблюсь, чувствуя себя самым большим засранцем. — Я не знаю… Это было

давно.

То есть никогда.

«Футболист-девственник, который никогда не целовался» — отличный заголовок в университетской газете.

— Это самый худший поцелуй, который у тебя когда-либо был? — выпаливаю я вопрос, смущаясь, что мне даже приходится его задавать.

Она тихо смеется, ее рука теперь на моей рубашке, давит на мою грудную мышцу.

— Нет. Это не самый худший поцелуй, который у меня когда-либо был. Эта честь принадлежит Бенни Майеру.

— И когда это было? — Я говорю так, будто дуюсь, потому что это так.

— Восьмой класс.

Здорово. Мои поцелуи дерьмовые на вкус, но не хуже, чем у тринадцатилетнего Бенни Майера.

— Когда ты в последний раз целовался? — спрашивает Чарли.

— Никогда.

Ее глаза расширяются.

— Никогда?

Пожимаю своими широкими плечами.

— Мы можем не говорить об этом? Разговор о девственности был достаточно трудным.

— Точно, совсем забыла об этом.

Какой черт меня дернул открыть свой чертов рот, чтобы напомнить ей об этом?

— Пожалуйста, оставь это между нами. — Внезапно я становлюсь взволнованным и параноидально отношусь к тому, что о моих личных делах сплетничает девушка, которую я действительно не знаю, с которой не встречаюсь и которой не знаю, могу ли доверять.

— Я бы никогда… — Чарли поднимает руку, берет меня за подбородок и поворачивает мое лицо, опуская его так, чтобы я смотрел ей в глаза. — Я никогда никому ничего не скажу о твоих делах.

Технически это теперь и ее дело, когда я засунул свой язык ей в рот.

— Ты мне веришь? — Она заглядывает мне в глаза.

Я не знаю. Честно говоря, не знаю, могу ли ей доверять, в основном потому, что не задумывался об этом. Довериться ей — значит сделать ее частью моей жизни.

Можно доверять только тому, кого знаешь и с кем у тебя отношения, а у меня их с ней нет… пока.

— Джексон. — Ее плечи немного опускаются, и она отпускает мою челюсть как раз в тот момент, когда открывается входная дверь. Трое детей-переростков пробегают мимо, каждый из них несет по меньшей мере две тыквы и хозяйственную сумку.

Я отхожу от Чарли и возвращаюсь к стулу за столом, к разделочному ножу, его крошечная оранжевая ручка в моей руке похожа на детскую игрушку. Нож маленький, и, черт возьми, его почти невозможно ухватить.

— Что, черт возьми, это за дерьмо? — с любопытством спрашиваю я. Серьезно, что, черт возьми, у них во всех этих сумках?

— Все дерьмо для тыквы, — говорит мне МакМиллан, кладя две свои тыквы на прилавок, а затем бумажный пакет, который он держал за ручку.

— У нас что тыквенная вечеринка? — ворчу я.