Путь Грифона
Шрифт:
Проиграв значительный кусок токкаты, к звукам которой прислушивались все нынешние обитатели замка, от офицеров управления до водителей, Суровцев прекратил игру.
– М-да, – одобрительно сказал маршал, глядя на свою видавшую виды гармошку, – нам так не суметь. Аккордеон забирай себе. Дарю, – тоном, не терпящим возражения, то ли приказал, то ли просто сказал он.
– Спасибо, – поблагодарил Сергей Георгиевич, думая, что теперь ему делать с таким подарком.
– Самолёт, знаю, тебя ждёт. Бедов проводит, – уже прощался Георгий Константинович.
– Мне бы выйти так, чтобы лишний раз никому на глаза не попадаться.
– Ну
Суровцев спускался по широкой лестнице замка. Бедов следом за ним нёс подаренный Жуковым аккордеон. Вдруг с верхнего этажа раздались звуки гармоники, в каком-то крикливом, тальяночном регистре, с которым гармошка способна перекричать даже оркестр. Пронзительный звук вызывал специфический эффект, который на своём жаргоне музыканты-профессионалы называют «стеклорезом». Маршал разухабисто и как-то по-хулигански играл плясовую. Нагловатые, шкодливые звуки «Подгорной» производили странное впечатление в пространстве средневекового замка. Вдруг к звукам гармошки прибавился резковатый, совсем не певческий голос Жукова:
Ты Подгорна, ты Подгорна, широкая улица!Почему, скажи, Подгорна, сердце так волнуется?Суровцев отчётливо услышал лёгкое металлическое дребезжание, исходящее от рыцарских доспехов, стоявших по бокам от лестницы, по которой он сейчас спускался. Старинный металл, казалось, с ужасом резонировал от варварских звуков, рождённых в стране, о которой в Германии хранили самые неприятные и холодные воспоминания.
Огромная страна не только встала на смертный бой. Держава выстояла в смертельном бою. И теперь, к удивлению бывших союзников, расправив широкие солдатские плечи, твёрдо стояла на ногах, обутых в армейские сапоги. И сапогам этим, было понятно, не будет сноса ещё несколько лет, случись воевать дальше.
Никогда в отечественной истории русская армия не была такой мощной, такой отмобилизованной, такой сплочённой, обладающей уникальным опытом победоносной современной войны, как весной и летом 1945 года. Прогнозы генеральных штабов Великобритании и США на возможное противостояние англосаксонского воинства с Советским Союзом повергли в шок руководство англоязычных союзников.
И если новый американский президент Трумэн ещё думал, что русских можно запугать применением атомной бомбы, то выпираемый в отставку английский премьер Черчилль, буквально в дверях покидаемого им кабинета, авторитетно заявил, что русских теперь запугать ничем нельзя. А самое страшное, если их разозлить, то ничем и не остановишь. И можно ещё было разговаривать о том, высадятся ли они на Британские острова и хватит ли у них сил для блокады Англии, но было ясно другое: при желании русские, под восторженные аплодисменты европейцев, за несколько недель могут вымести из Европы, как сор из избы, армии любых других стран.
Даже при имеющемся соотношении сухопутных сил два к одному, а не три к одному, необходимых для наступления, они могут выйти не только к Ла-Маншу на северо-западе, но и к Гибралтару на западе европейского континента в самое короткое время. И будет одна большая красная, коммунистическая Европа. Сейчас на основании договорённостей Россия вступит в войну с Японией. Это неминуемо приведёт к возникновению
На полях плана операции «Немыслимое» английский премьер, точно опасаясь, что потомки упрекнут его в излишней кровожадности и в коварстве, своей рукой начертает: «Сохраняя кодовое название “Немыслимое”, командование предполагает, что это всего лишь предварительный набросок того, что, я надеюсь, все еще чисто гипотетическая вероятность».
Победа! Она незримо легла на всю необъятную Родину, проплывавшую под крылом дальнего бомбардировщика. Заняв место штурмана в известном ему ещё с сорок первого года «Ил-4», Суровцев во второй раз меньше чем за два месяца летел на Дальний Восток. Не переставая при этом удивляться тому, с какой лёгкостью он привык к перелётам.
За последние месяцы его налёт составлял никак не меньше пяти десятков часов. «Курсанты лётных училищ меньше летают, прежде чем попасть на фронт», – с горечью отметил он. Не без удивления, он также не раз и не два замечал, что не только люди старшего поколения, но и его ровесники боятся летать. «Хотя чему удивляться! Ещё тридцать лет тому назад люди боялись пересесть с телеги в автомобиль. Не говоря уже о паровозе. Зря.
Где, как не в полёте, человек может ощутить свои силы и своё величие одновременно с необходимостью смирения перед волей Создателя, навечно связавшего человеческое бытиё если и не с самой землёй, то с земными условиями жизни! И даже вырвавшись за пределы атмосферы, преодолев земное тяготение, человек будет вынужден дышать воздухом, если и не земным, то абсолютно схожим по своему составу с воздухом оставленной им планеты», – размышлял генерал.
Перелетев через Урал, пролетая над Сибирью, он непроизвольно стал выхватывать взглядом озёра идеально круглой формы. Сначала в Барабинских степях, затем среди густой сибирской тайги дальше на востоке они притягивали и притягивали его внимание. «Не иначе, идеально круглые линзы озёр – следы падения многих и многих метеоритов», – подумалось ему. Если в европейской части России, основательно изменённой людьми, это не так бросалось в глаза, то в малолюдной Сибири, при огромном количестве водных запасов, это казалось совершенно очевидным. А ещё он очень удивился бы, что когда-то один французский лётчик уже описал в одном своём произведении целое высокогорное плато на севере Африки, усеянное метеоритами. С книгами Антуана де Сент-Экзюпери ему ещё предстояло познакомиться. Сам этот перелёт был особенным и знаковым. Он точно перелетал в другое время и в другую жизнь, как будто переходил в другое измерение.
Но прежде ему предстояло поставить некую точку… Не случайно он предлагал выделить мероприятия, которые ему приходилось и опять придётся осуществлять в Китае, в самостоятельную операцию под кодовым названием «Квантунский аккорд». Его предложение по названию было отвергнуто, но от этого сам замысел и суть действий не изменились. Десантные операции, которыми следовало завершать разгром японской Квантунской армии, по своему характеру были похожи на заключительные аккорды сложного симфонического произведения.