Путь Грифона

Максимов Сергей Григорьевич

В личном деле маршала Жукова была и есть любопытная запись времён подавления Тамбовского восстания… «Награждён орденом Красного Знамени командир 2-го эскадрона 1-го кавалерийского полка отдельной кавалерийской бригады за то, что в бою под селом Вязовая Почта Тамбовской губернии 5 марта 1921 г., несмотря на атаки противника силой 1500–2000 сабель, он с эскадроном в течение семи часов сдерживал натиск врага и, перейдя затем в контратаку, после шести рукопашных схваток разбил банду». Шесть рукопашных за семь часов – это даже просто физически трудно вынести. А ещё за строками из личного дела остались потери эскадрона. В том числе гибель от ран друга будущего маршала комвзвода Ухач-Огоровича – сына

бывшего царского полковника и преподавателя на курсах красных командиров в городе Рязань. Умалчивало личное дело и о том, что несколько раз за день в бою буквально спасал своего командира эскадрона политрук с примечательной фамилией Ночевка. В последний раз это случилось, когда Жуков отстреливался из нагана от антоновцев, пытавшихся взять его живым.

– Остаётся только жалеть, что троцкистская тенденция гнать людей в атаку, как скот на бойню, в войсках продолжается, – не удержался от ещё одного комментария Суровцев.

Маршалам очень не понравились последние слова сотрудника оперативного управления. Но ни один ни другой не сказали ничего в ответ. Удивительное дело. К исходу второго года войны все, включая Сталина, стали неожиданно терпимыми к мнению подчинённых. Однажды Василевский спросил Ворошилова, почему их предложения теперь Сталиным «не только не отвергаются, но и охотно обсуждаются; и если предложение разумно, оно принимается». Климент Ефремович, подумав, ответил: «Раньше Сталин был не таким. Наверное, война научила его многому. Он, видимо, понял, что может ошибаться и его решения не всегда могут быть самыми лучшими и что знания и опыт других могут быть также полезными. Сказались на Сталине и годы: до войны он был моложе и самоувереннее…»

– Ну что ж, спасибо, – прощаясь, подал руку Суровцеву Жуков, – и побольше нам таких сведений…

Василевский, неодобрительно глядя на Суровцева, руки не подал. Даже не поблагодарил.

– Можете идти, – сухо произнёс он.

Суровцев не двинулся с места. Молча, поочерёдно, бросал взгляды то на одного, то на другого маршала.

– У вас что-то ещё? – неопределённо, но заинтересованно спросил его Василевский.

– Так точно. У меня дело частного характера, – ответил Сергей Георгиевич, глядя на Жукова.

Молчание длилось достаточно долго. Все трое напряжённо думали. Тишину нарушил Жуков. Глядя в глаза Суровцеву, с грозным вызовом спросил:

– Уж не ко мне ли дело?

– Так точно, товарищ Маршал Советского Союза! – построевому ответил Суровцев.

Преодолеть неловкость сложившейся ситуации оказалось не так просто. Даже с точки зрения обычной субординации заместитель Верховного главнокомандующего не мог вот так, запросто, в присутствии начальника Генерального штаба спросить, что за «дело частного характера» имеет в виду сотрудник оперативного управления возглавляемого им штаба… И сам начальник Генерального штаба тоже не та фигура, чтоб обыденно сказать: «Вы тут поболтайте, а я пойду покурю». Для Суровцева же было понятно, что другой возможности встретиться и поговорить с Жуковым в ближайшее время может и не представиться. Сама должность такова, что даже в Москве встретиться с ним было не просто. Но и дело к нему имело не совсем частный характер. Это был тот случай, когда дела личные и частные становились делами государственной важности…

– Никак общих знакомых предлагаете вспомнить? – предположил вслух Жуков.

– Сослуживцы – дело святое, – нашёлся что сказать и Василевский. – Я к Антонову. Минут через пять вернусь.

Взяв со стола курительную трубку и кисет с табаком, Василевский вышел.

После ухода начальника Генштаба Жуков почувствовал себя более уверенно.

То ли просто сказал, то ли приказал:

– Садитесь. Слушаю вас.

– Дело касается Александра Александровича Соткина, – продолжая стоять, доложил Суровцев.

– Значит – о Сашке разговор… Ты, никак, его ищешь?

– Так точно, Георгий Константинович.

– И на чёрта он тебе сдался, позволь спросить?

– Есть один долг времён Гражданской войны. Мне с ним вместе надо этот долг вернуть.

– Ну так и возвращай. Я-то тут при чём?

– Я разыскивал Соткина весьма тщательно, – точно не услышал маршала генерал. – Выяснил, что накануне войны он освободился из лагеря. Вступил добровольцем в сто шестьдесят шестую Сибирскую дивизию. Дивизия попала в окружение и полностью полегла на подступах к Смоленску. На том можно было бы и успокоиться. Но я нашёл рапорт начальника особого отдела двадцать четвёртой армии о спасённом знамени погибшей дивизии с указанием фамилии спасителя. Это старшина по фамилии Соткин.

– Может быть, однофамилец…

– Георгий Константинович, в отличие от чекистов, я знаю, что старшина Соткин и представитель Ставки генерал армии Жуков, находившийся в тот период времени в двадцать четвёртой армии генерала Ракутина, знакомы с шестнадцатого года. Ещё по учебной уланской команде в городе Изюм. Особист, писавший рапорт, этого не знал. И уже не узнает. Он геройски погиб в бою.

Жуков хорошо помнил того особиста, почти мальчишку. «Вот как оно бывает, – подумал он, – а казалось, что такой “воин”, как тот чекист, струсит в первом же бою. Но что так крепко связывает Суровцева с Сашкой Соткиным? Наверняка это служба в белой армии, – был уверен маршал. – А сам этот разговор слишком похож на провокацию». Он мог бы накричать на генерала, даже припугнуть так, чтоб тот даже думать забыл подходить к нему с подобными разговорами, но что-то удерживало. И это «что-то» непостижимо крепко было связано с их неожиданной встречей в кремлёвской приёмной Сталина и с особо секретными документами, добытыми из ставки Гитлера, и ещё с чем-то, не менее серьёзным…

– Я и Александр Александрович Соткин имеем прямое отношение к исчезнувшему золоту Колчака, – точно опередил своими словами мысли Жукова Суровцев. – Секретность дела такова, что, не принадлежи вы к высшему руководству страны, я бы просто не сказал вам об этом.

– Вот оно как, – точно выдохнул маршал и с видимым облегчением встал из-за стола.

Помолчали.

– Считай, что нашёл ты Соткина, – окончательно перешёл в обращении на «ты» Жуков.

– Жив? – спросил Сергей Георгиевич.

– Месяц тому назад был жив. Воюет хорошо. Даже карьеру свою, чёрт такой, выправил. Уже подполковник. Но генералом ему с его биографией и с его характером лучше не становиться. Хотя, смотрю, у тебя это лихо получилось. Несмотря на биографию… Помощника моего, Бедова, знаешь?

– Доводилось видеть.

– Я сам, что требуется, Ивану Харлампиевичу скажу, а он уже тебе подскажет, как умнее поступить. Он Сашкой занимался. Иди к Бедову. Я дождусь начальника Генштаба и тоже подойду. И ещё раз спасибо за немецкие бумаги. Тоже, надо полагать, дело непростое было…

Суровцев то ли утвердительно кивнул, то ли так поклонился.

– А вообще, часто бывших сослуживцев по царской армии встречаешь?

– Со многими приходится работать.

– А вот тот, что с нами в разведку ходил… Пулков, кажется. Не встречал? Противный был офицер.

– Этот противный офицер теперь финский генерал.

– Вот оно как, – не слишком и удивился такому известию маршал. – Ты где такую фуражку пошил? – вдруг спросил Жуков, повертев в руках генеральскую фуражку Суровцева, которая была не уставной – с небольшой тульей и округлым козырьком.