Путь Гладиатора. Калин
Шрифт:
– Говорит обвинение, — произнес человек, одетый в ослепительно черную мантию. — Подсудимый, оказавшись на стороне проигравшей сражение армии, убил троих людей и ранил четвертого. Все они были невинные зрители, не имеющие к сражению никакого отношения. После чего он украл плот…
Дюмарест огляделся, не прислушиваясь особо к обвинительной речи. На всех цивилизованных мирах судебная процедура была практически одинаковой: за речью прокурора следовала защитная речь адвоката. Но тут его внимание привлек Крейлтон, поднявшийся на ноги. На фоне обряженных в черное официальных лиц суда он выделялся своими
– Арена, — начал он, — это место, где не действуют никакие законы, кроме закона выживания, что прекрасно известно суду и всем присутствующим здесь. Это означает, что так называемые невинные люди, которых убил или ранил мой подзащитный, сознательно рисковали собственной жизнью, оказавшись вблизи ристалища, добровольно решив отказаться от защиты Основного Закона. Более того, они, приняв роль охотников, низвели статус моего подзащитного до статуса животного! А животное нельзя обвинять в преступлениях: такова его природа. Эти люди знали, на какой риск шли, отдавали отчет в своих действиях, а для еще большего его снижения использовали плот и мощное оружие. Но действовали беспечно. Они сами опустились до звериного уровня. Смею утверждать, что в данном деле нет состава преступления.
«Разумная речь, — одобрил Дюмарест. — Мой неведомый благодетель выбрал хорошего адвоката. Если суд примет основную посылку защиты, то она станет непробиваемой».
– Суд согласен с заявлением защиты в отношении обвинений в убийстве и нанесении увечий. Они будут вычеркнуты из обвинительного акта. Однако остается еще обвинение в краже.
– А вот это мы не будем оспаривать, — поторопился заявить Крейлтон. — Да, верно, мой подзащитный действительно украл плот. Однако я снова должен повторить свои слова о звериной природе беглеца. Вопрос выживания заключается в бегстве от неминуемой смерти, и нужно согласиться с тем, что для спасения жизни приходится использовать любые средства, — это принципиальный вопрос!
Тут встал помрачневший прокурор, под стать своему черному одеянию. Глаза его торжествующе блестели.
– Если бы пилота плота попросили, он сам увез бы обвиняемого с арены. Раз вопросу бегства придается такое важное значение, и это единственное, что двигало обвиняемым, то так и должно было бы случиться. Однако же плот был украден и не возвращен. Кто еще, кроме обвиняемого, понесет за это ответственность? Я настаиваю, чтобы обвинение в краже осталось в силе.
Судья посмотрел на Крейлтона, поднял брови и посмотрел на прокурора:
– Есть еще что–нибудь.
– Да, жалоба от Акционера Ледры. Обвиняемый получил медицинскую помощь на ее заводе. Догадываясь, что этот человек — преступник, она заявила о нем властям и устроила так, чтобы задержать его на ночь и сдать страже на рассвете. Но ему удалось сбежать раньше, при этом он нанес определенный ущерб и украл еще один плот.
– Который был впоследствии возвращен, — заметил Крейлтон.
– Да, плот был возвращен, — согласился прокурор. — Но еще предстоит разобраться с вопросом о возмещении ущерба.
Судья откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок. В руках он вертел перо.
– Есть ли у обвиняемого деньги? — спросил он. Крейлтон шагнул в сторону судьи:
– Никаких.
– Тогда вопрос возмещения ущерба приобретает чисто академический
Брат Элас подошел к камере и посмотрел сквозь прутья решетки.
– Брат, — сказал он, — вы находитесь в затруднительном положении. Вам что–нибудь нужно?
– Да, оружие, — ответил Дюмарест. — Возможность сбежать. Билет на корабль с Игрушки.
– Все это вне наших возможностей, брат, — словно извиняясь, произнес монах. — Вам нужна медицинская помощь? Совет? Может, передать послание друзьям?
Дюмарест покачал головой. Что может сделать этот человек, желающий ему добра? Он в раздражении начал ходить по узкой камере, глядя на стальную дверь. После вынесения приговора его не вернули обратно в просторную камеру внизу, а заперли в одиночке, где он чувствовал себя как хорек в клетке. По другую сторону коридора располагалось еще несколько камер. Мимо сновали какие–то незнакомые люди, они заглядывали внутрь камер, дабы оценить стоимость того, что предлагалось на продажу. Среди них в домотканых рясах появлялись и монахи, предлагая посильную помощь.
– Вы принадлежите к Церкви, брат? — Элас, увидев, что Дюмарест смотрит на него, махнул рукой, подзывая поближе.
– У меня нет привычки сидеть под светом вашего благословения, — отрывисто сказал Дюмарест.
– И все же вы небезызвестны нам, — ровным голосом произнес монах. — Вы верите в силу прощения?
– Конечно.
– Один человек ищет прощения, брат. Вашего. Хотите встретиться с ним? Поговорить? Он попросил меня поговорить с вами, брат. Он боится, что вы выдадите его. — Монах повернулся и махнул рукой. И Дюмарест увидел Легрейна.
Тот выглядел чистым и аккуратным в новой одежде шоколадно–коричневого цвета. Дюмарест посмотрел на него, и костяшки пальцев побелели, когда он схватился за прутья решетки. Потом он заставил себя расслабиться.
– Ты, — сказал он бесстрастным голосом. — Какой сюрприз!
– Я понимаю, что ты чувствуешь, Эрл. — Легрейн подошел поближе, голос его был тих. — Я слишком задержался с возвращением в пещеру. Но ты должен был дождаться меня. Я же оставил тебе послание.
– Я не видел никакого послания.
– Но ведь я оставил его! Написанное кровью на полоске ткани, которую я придавил камнем. Чтобы было чем писать, я наколол палец. — Легрейн показал левую руку. — Видишь? Рана еще не затянулась.
Дюмарест посмотрел на крошечный порез. И опустил руки.
– Наверное, твое послание сдуло порывом ветра. Или его унесла птица, — вздохнул он. — Что случилось?
– Мы спали, — тихо начал Легрейн. — Для всего мира мы уже были покойниками. Я подумал, что лучше всего будет поскорее продать все вещи, пока наши описания не будут переданы повсюду. Я написал свою записку и полетел в одно известное мне место. Но нужного человека там не оказалось. Пришлось ждать. Сразу после заключения сделки я вернулся в пещеру, но тебя там уже не было. Честно признаюсь, Эрл, я не знал, что и подумать. Сначала я удивлялся, как это тебя еще не схватили. Потом решил, что, наверное, ты упал в море.