Путь домой

Савит Гавриэль

— Ой, ну что ты несешь! Ты это придумала, когда убивала садовника?

Сердце у Блюмы бешено заколотилось. Убивала?!

— Я не убиваю. Я забираю то, что без меня могло бы пропасть.

— Прямо как пес, как грязная псина!

Голос незнакомки медленно набирал силу:

— Желаешь бессмысленно тратить последние минуты жизни — твое право. Но глупо с твоей стороны злить меня.

Двора-Лея громко расхохоталась, но смех звучал вымученно и фальшиво.

— Над чем

смеешься, Двора-Лея? — гремела незнакомка.

— Над тобой, кем бы ты ни была. Тебе хочется думать, что ты всего лишь садовница, вестница, что ты лишь подбираешь потерянное, но как доходит до дела, тебя, как любого другого, задевают людские насмешки.

Незнакомка молчала.

— Что бы я ни делала, я не выйду из этой комнаты на своих ногах, так ведь?

— Да, Двора-Лея, не выйдешь.

Блюма испугалась, что они услышат стук ее сердца.

— Вот и хорошо, — сказала Двора-Лея. — Чего еще от тебя ждать.

Услышав бабушкины шаркающие шаги, Блюма облегченно выдохнула.

Но тут что-то случилось.

Шарканье ног. Падающая мебель. Бабушка, похоже, в ярости, но ей не дают говорить. Что-то железное бьется о спинку кровати или об угол стола — и звенит, звенит. Яростные удары. Рвется простыня? Что-то хрипит и булькает.

Снова скрежет железа по чему-то твердому — посуда или, может, кости?

Снаружи ветер набирает силу, летит все быстрее и быстрее, словно хочет поскорее кого-то унести.

И внезапно — мертвая тишина. Безмолвие.

У Блюмы на глаза навернулись слезы.

И тут она услышала шаги.

Кто-то подходит к двери. Сейчас выйдет!

Блюма слетела вниз по ступенькам — как можно тише, бросилась на пол и забилась под кровать. Слишком поздно она сообразила, что перед этим лежала на кровати. Вдруг темная незнакомка ее видела? И догадается заглянуть…

Слишком поздно.

Незнакомка уже спускалась. Тяжело дыша, остановилась на площадке.

Блюма зажала рукой рот, перестала дышать. Сердце колотилось о ребра.

Она не издаст ни звука!

— Неприятно, — бормочет незнакомка, — именно что неприятно. И несправедливо.

Башмаки простучали по полу. Шаг, еще шаг… Блюма в ужасе поняла: незнакомка подошла вплотную. Уже подходит к изголовью. Останавливается.

Блюма запаниковала, в глазах у нее потемнело. Башмаки почти касались ее лица. Если она сейчас же не вдохнет…

Послышался плеск, потом звяканье. Похоже на…

Да, темная незнакомка решила умыться.

Блюма ведь сама принесла воду.

Внезапно плеск прекратился. Какое-то движение. Незнакомка насторожилась.

Блюме нестерпимо хотелось вдохнуть. Чтобы удержаться, она до боли прикусила губу. Ведь Темная Вестница стоит рядом и ловит каждый звук.

— Кто здесь? — спросила та хриплым шепотом.

Молчание. Скрип половиц.

Ветер снаружи поутих.

Блюма задыхалась.

Вдруг —

вопль, вой, промельк серого меха, из темноты выпрыгнула бабушкина беззубая кошка, и как раз вовремя: Блюма, не в силах больше сдерживаться, с шумом вдохнула. Незнакомка выругалась и едва удержалась на ногах, и в этот миг то, что она мыла, с лязгом упало на пол.

Гораздо позже, оглядываясь назад, девочка спросит себя: почему я так поступила? Предчувствовала ли, к чему это приведет?

Дело же было так. Блюма протянула руку и прижала упавшую железяку: та еще подпрыгивала и дребезжала, а это могло привлечь внимание. Но при этом Блюмина рука высунулась из-под кровати. Ее могли увидеть.

Блюма замерла.

Мало-помалу темная незнакомка пришла в себя.

— Ненавижу кошек! — тихо пробормотала она.

Стряхнула воду с пальцев, отвернулась и пошла к лестнице.

Устало и медленно стала спускаться.

Входная дверь распахнулась, как от толчка, потом со стуком захлопнулась.

Ушла.

Все, конец.

Блюма тихонько потянула железяку к себе под кровать. И удивилась. Она думала, это нож или кинжал — словом, какое-то оружие, но нет. Темная Вестница забыла ложку.

Ложка оказалась очень странная — неестественно холодная, прямо ледяная. Влага, оставшаяся после мытья, на глазах превращалась в крошечные колючие кристаллики инея.

Удивительное дело! Снаружи, конечно, стоял мороз, но благодаря хлебной печи их дом был едва ли не самым теплым в Тупике. Именно из-за тепла на верхних этажах Блюмина бабушка продолжала жить на чердаке, даже когда ее стали подводить ноги. А сейчас Блюма внезапно осознала: больше нельзя сказать, что ее бобеле живет на чердаке. Больше нельзя сказать, что она вообще живет.

Блюма швырнула ложку об стену, свернулась калачиком и зарыдала.

Когда она снова подняла голову, то заметила еще одну странность орудия Темной Вестницы.

Без слоя инея ложка казалась совершенно обычной, и, несмотря на мелкие вмятинки и царапины, отражение можно было разглядеть отчетливо. Но отражение это было медленное, запаздывающее, словно оно долго пробиралось через что-то густое и вязкое.

И девочка, которую увидела в ложке Блюма, все еще лежала съежившись и плакала, как она сама минуту назад.

Блюма утерла слезы и подалась вперед, чтобы лучше рассмотреть своего плачущего двойника. Через минуту Блюма из ложки подняла голову и заметила ее, потом утерла слезы и подалась вперед, как и сама Блюма минуту назад.

Вот так и получилось, что Блюма, лежа под кроватью, провалилась в горестный сон под внимательным взглядом своих собственных немигающих глаз.

Страхи и тревоги

Блюма проснулась от ласкового прикосновения отцовской руки.