Путь домой
Шрифт:
— Нет, — отрезал Йегуда-Лейб. — Ни за что!
— Ты уверен?
— Армия — она… — Йегуда-Лейб мучительно искал подходящее слово, — она изменит меня?
— Как и все остальное.
— Я не хочу меняться.
— Боюсь, это неизбежно. Если ты хочешь жить.
Темный Вестник остановился.
Йегуда-Лейб поднял глаза — они стояли у пекарни Залмана.
Незнакомец тяжело вздохнул.
— Спасибо, что проводил меня, Йегуда-Лейб. Дальше я знаю дорогу.
— Ладно.
— Осталось
— Ну да, ему платит община.
— Он мне так и сказал.
Йегуда-Лейб с трудом мог представить, что Мотке способен сказать нечто осмысленное.
— Для меня это дело чести, — объяснил темный незнакомец. — Я не оставляю долгов.
— Какой долг? — удивился Йегуда-Лейб. — Перевоз бесплатный для всех.
— Если перевозчику платят, я должен внести свою лепту.
— Правда не должны.
— Однако же я настаиваю, — твердо сказал незнакомец.
На длинной узкой ладони лежали две потертые монетки.
— Возьми.
Йегуда-Лейб медленно протянул руку. Он только подержит монеты, недолго, а потом вернет.
И мальчик осторожно взял у незнакомца одну монету, потом другую.
— Молодец, — сказал тот.
Монетки были странные: одинакового достоинства, тяжелые, холодные, старые, тусклые. На одной стороне — открытый глаз, на другой — плотно закрытый.
— До встречи, Йегуда-Лейб, — попрощался Темный Вестник.
Мальчик поднял глаза, но незнакомца уже не было.
Внезапно дверь Блюминого дома распахнулась, как от толчка.
На дворе бушевал ветер.
Кто-то переступил через порог.
Порыв ветра перелетел через улицу и захлопнул дверь. Фейгуш, спящая напротив входной двери, вздрогнула, застонала и перевернулась на другой бок. Она опять не проснулась.
Но в доме она была не одна.
На втором этаже Блюма проснулась от стука хлопнувшей входной двери.
Бобеле, подумала она. Бабушка вернулась!
Кто-то ступил на лестницу, под ногами заскрипели доски, и Блюма с кровати увидела сгорбленную фигуру, поднимавшуюся по ступенькам. Она ужасно обрадовалась — но радость тут же улетучилась.
Это была не бабушка.
Блюма застыла, она не могла выговорить ни слова. Кто это?
По лестнице медленно поднималась темная незнакомка. Ее одежда была черной — чернее ночи, чернее тьмы, спрятанной в глубине глаз; плотная черная шаль почти полностью скрывала лицо, виден был только рот.
Она ступала тяжело, медленно и устало, а дойдя до второго этажа, остановилась в нескольких шагах от Блюминой кровати. Посмотрела вверх, на ступеньки, ведущие на чердак, вздохнула и скрюченной рукой извлекла из складок одеяния нечто блеснувшее в холодном лунном свете.
Блюма
Шаг за шагом незнакомка одолевала лестницу.
Кто это? Что происходит? Что у нее в руке?
Над головой Блюмы приоткрылась и захлопнулась бабушкина дверь. Блюма быстро спустила босые ноги с кровати и бесшумно двинулась за темной незнакомкой по неровным ступенькам.
Она слышала голоса.
— Двора-Лея, дочь Гинды…
Голос незнакомки звучал хрипло и грубо.
— Явилась наконец! — отозвалась Блюмина бабушка.
— Что?
За окном взвыл ветер.
— Я весь день бродила, готовилась к встрече с тобой. Я ходила по лесу, я сидела и дрожала, снег на плечи собирала, словно это золото, размышляла, повторяла: в любое время, — а ты все не появлялась. И вот я вернулась домой, из последних сил приготовилась ко сну, а тут ты и явилась.
— Не я выбираю время встречи, Двора-Лея.
— Перестань, уже сорок лет никто не зовет меня Дворой-Лией.
— Это твое имя.
— Мне все равно, забирай его себе, если хочешь.
— Боюсь, не получится, Двора-Лея.
— Что ты сделала с моей кошкой?
— Мне нет дела до твоей кошки.
— Так я и поверила.
— Я никогда не лгу, — сказала темная незнакомка.
— Попробовать, что ли, поверить?
Незнакомка вздохнула.
— Мне совершенно безразлично, во что ты веришь, Двора-Лея. Я пришла оказать тебе услугу.
— Неужто? Услугу?
— Ты пожалеешь, если откажешься. Поверь мне!
— Тебе вроде безразлично, во что я верю?
Половицы скрипнули — кто-то переступил с ноги на ногу.
— Вот тебе мой совет: есть только одно начало, и лишь однажды наступает конец. Не жди награды или исключений за свою непочтительность.
Блюма наморщила брови. Конец? Что она имеет в виду? Конец чего?
Двора-Лея рассмеялась.
— Думаешь, стоит быть почтительной? А что я получу за почтительность?
— Жизнь, Двора-Лея, — сказала незнакомка, и слово упало тяжким грузом, сброшенным после долгого трудового дня. — Жизнь.
— Ты сама не знаешь, о чем говоришь. Нет, ну правда, ты хоть знаешь, о чем говоришь?!
Ответа не последовало. Ветер за окном набирал силу.
— Думаю, не знаешь, — вела свое Двора-Лея. — Послушай, а почему бы тебе самой не попробовать прожить жизнь, полную боли и страха, нужды и одиночества, предательств и разочарований? А потом возвращайся учить меня почтительности. Если посмеешь.
Обе долго молчали.
Наконец Темная Вестница заговорила:
— Мне не дано судить.
— Нет, конечно. Ты же просто вестница.
— Я обрезаю дерево, чтобы оно могло расти.