Путь домой

Ильченко Константин

Это было нарушение, за которое следовал немедленный расстрел, но выгода налицо. Немцы такие же люди и ничто человеческое им не чуждо. В лагере существовал товарообмен, таким образом была организованна межборачная логистика. Нередко заключенные из разных бараков организовывали карточные игры на интерес. Там ходило уже и золото, чаще это были нательные украшения и зубные коронки. Надзиратели получали свою немалую долю от каждой игры и делились со сменой охранников. Люди всегда остаются людьми, даже и в таких нелюдских условиях.

В сумраке барака сидели двое. Эти двое были Васей и Гришей. Обсуждали они в голову не влезающие нормальному человеку лагерные дела, а именно недавнее участие

Гриши в карточной игре, что состоялась в соседнем бараке.

Глава 9

В предместьях Бранденбурга располагался стекольный завод, на котором использовался труд советских граждан, вывезенных во время немецкой оккупации на принудительные работы в Германию. В составе большой партии заключенных Вася и Гриша были отправлены из распределительного в режимный концлагерь. Он был большим, узники работали, в том числе и на заводе. Стало всё на много суровей, внутренний распорядок отличался особой жестокостью, узники люто эксплуатировались. Гнида теперь выглядел не таким уж и мерзким. Использовали их там на черновых работах, относились так же, как и к пленным солдатам. За малейшее нарушение – физическое наказание или расстрел. Двоих расстреляли прямо на поле, где те убирали брюкву. Они решили припрятать несколько штук, чтоб потом сварганить нечто подобное самогону. Тех же, кто заболел, увозили в неизвестном направлении. Ходили слухи, что над ними ставили медицинские опыты – всё одно не жильцы.

Уже после войны советская пропаганда придавала огромное значение узникам концлагерей именно с целью разоблачения зверств фашизма. Поэтому в многочисленных кинофильмах и книгах концлагеря представлялись как система насилия и тотального контроля. Узники были всегда голодными, и это правда, особенно если речь шла о советских узниках, от которых отказался Сталин. Например, военнопленные и вывезенные гражданские из стран Европы имели право на получение переводов и посылок от родственников, плюс посильную помощь оказывал международный Красный Крест. Эта категория чувствовала себя сравнительно неплохо. Да и по возвращению домой, после войны, их ожидали объятия родных, признание общества, награды. А всех без исключения советских граждан – ждали лагеря Сибири, плевки в спину, презрение трудящихся.

Лагерь, куда были направленны ребята был таким же трудовым, единственное что требовалось от узников – это усердная работа. Что касается контроля, то он конечно же там был, но не настолько по-немецки отточенный. Тщательно охранялись такие монстры, как Равенсбрюк или Бухенвальд, т. е. где не просто содержались, а и истреблялись массово люди. Этот же лагерь представлял из себя скорее перевалочную базу. Относились к заключенным тут конечно же нечеловечески жестоко, ведь практически все они прибыли из СССР, но контролировали их не на уровне фанатизма. Чаще всего внутри лагеря за порядком следили старосты и надсмотрщики из числа самих же заключенных. А внешняя охрана – это, конечно, немцы.

Вертухаи из заключенных вели себя нагло и показательно жестоко. При малейшем неповиновении в лучшем случае били, в худшем – сдавали администрации. Тогда дело нередко принимало печальный оборот. Вполне можно было попасть на отправку в лагеря-монстры, а оттуда, как известно, выхода нет.

Но, с другой стороны, если ты оборотистый, если умеешь ладить с людьми, а еще лучше – если ты фартовый в картах, то у тебя в карманах всегда найдется то, на что будет готов клюнуть любой

вертухай. В этих условиях контроль не мог быть всемерным, потому что между внутренней кастой приближенных к немецкой администрации и остальными заключенными существовала невидимая нить взаимовыгодного сотрудничества. Не со всеми, конечно, но с теми, кто умел выкручиваться и выживать, эта связь имелась. Поэтому контроль внутри лагеря был не совсем тотальный.

Судьба так распорядилась, что Вася и Гриша всегда держались вместе, они даже и представить не могли, что можно иначе. Те страшные события в лесу вспоминались всё реже и реже, потому что теперешние события по своей жестокости и постоянной возможности умереть затмевали те, лесные.

На душе было грустно, как это всё насточертело. И главное, ведь хотели воевать, хотели стать героями, а вышло совсем не по-людски. Хаваем тут пойло немецкое, пашем, как рабы, а просвета нет. Те, кто добровольно попал в Германию, тех распределяли по хозяевам, у них там, говорят, даже клубы есть и их обучают всякому ремеслу. А нас ни хера ничему не обучают, только гнобят на разных черных работах, того и гляди – загремишь еще куда похуже.

Гриша с неподдельной завистью думал о тех, кто приехал в Германию по своей воле и поэтому жил в нормальных условиях без надсмотрщиков и старост. Не ведая страха и унижений. Но зависть эта шла не оттого, что те спали не на топчанах, а в чистых постелях, – нет, не поэтому. А потому, что если ты почти как вольный, если за тобой не следят из всех щелей, то ты можешь, как свет в копеечку, сбежать. Полдня тебя никто не хватится, а то и день, если всё правильно продумать.

Такие мысли занимали его всё чаще и чаще, он просто грезил побегом. Но отсюда не сбежишь. Внутри вроде бы какая-то воля есть, а вот периметр и выход на работы охраняет немчура с собаками. Он Ваське уже все уши прожужжал, но тот не особенно верил в успех дела. Свеж в памяти был еще тот побег, когда Толяна убили. Вася, думая об этом, невольно вздрагивал. Нет, всё что угодно, но не побег. Убьют, как пить дать.

День шел за днём. Как-то их послали на разгрузку вагонов с комплектующими для завода. Была осень, зябко, а потом и вовсе похолодало, пошел проливной дождь. Таскали тяжелые ящики без передыха; несмотря на тяжелую работу, люди замерзли не на шутку. Позже несколько человек заболело, двое из них – серьёзно. Буквально через пару дней они исчезли, т. е. их увезли. Все понимали, что назад они уже не вернутся, они покойники. На работы гоняли каждый день, народа в лагере, да и в самом бараке, было много.

– Васёк, ну ты как… полегчало? – склонившись над Васей, вглядываясь ему в глаза и пытаясь ладонью определить степень его жара, вопрошал Гришка.

– Гринь, мне каюк, еще день-два продержусь, и всё, свезут на опыты. – По его лицу стекали капли испарины. Он был откровенно плох, срочно требовалась медицинская помощь или хотя бы освобождение от работы, тогда бы Васька выдюжил. Полежал бы с недельку в тепле да со жратвой и был бы опять здоровым, как бык. Так думал Гришка, сидя рядом с больным другом.

В этот момент обжигающей молнией мелькнула мысль, что Васька умрет – и не просто умрет, а сгинет в чертовых немецких лабораториях. Эта мысль саданула прямо в мозг, а потом еще куда-то и уже в конце отозвалась холодком под ложечкой. Гриша был в отчаянии. Неожиданно перед глазами предстало полное изумления лицо убитого Толика. Он понимал, что надо что-то делать – и немедленно. Если завтра погонят на работы, болезнь друга тут же обнаружится, его выведут из строя, а дальше – смерть неминуемая. «А как же я один? Нужно, нужно что-то предпринимать». И тут Гриша подумал о лагерной кочегарке. Сразу же созрел план.