Пустыня
Шрифт:
Что ни говори, женщины, особенно молодые, удивительно быстро справляются с потрясениями такого рода, как расставание с любимым. Вернее, так: пока любим, тяжело. Когда уже нет, легче.
Мелитополь золотой, как сама осень. Москва сбросила листву. А Мелитополь вот солнечный. На станции параллельно поезду прошагали одинаковые две головы, с отросшими корнями седых волос. Одна торговка несла распотрошенную рыбу, вторая, последовавшая через несколько секунд — сладкие трубочки. И так шли они.
И
То сёла, то кладбища. То обиталища живых, то мёртвых. Я люблю сельские кладбища. Но странною любовью. Конечно, могилы всегда наводят на всякие полезные мысли, но особенно люблю ходить меж них и ничего такого особенного не думать. Металлические кресты с загнутыми концами выкрашены порой в весёлый насыщенный голубой, тот самый, каким в наших широтах красят и оконные ставни, и железные ворота. Встречаются среди крестов, особенно если углубиться чуть-чуть, пройти в заросли, сирые бетонные обелиски с красными жестяными пятилучевыми звездами.
Могилки часто не обихожены, растут себе вкривь и вкось, как бог на душу положит, одна просядет, вторая на бок завалится. А в последнее время побогаче, что ли, люди стали, разжились деньжатами, начали гранитные памятники заказывать. Дударкивское кладбище в последнее посещение поразило совершенно непохожим изображением Игорька на граните, парень жил через два двора от нашего. И младше меня был. На мотоцикле с другом разбились. Бабушка сказала, парни забрали себе девчат — годом позже в то же время две маленькие девочки умерли не своей смертью в селе…
Поезд затопил густой туман. Потом развеялся и он. «Безопасность движения — превыше всего!» — мелькнул выцветший транспарант на белёном сарае на станции Солёно Озеро.
— Девушка! — настойчиво обратилась проводница.
— А?
— У вас посмотрите!.. — шёпотом.
В её тоне было что-то такое, я почти испугалась — а оказалось всего лишь, брючина завернулась на высоком сапоге. Подумаешь! Но поправила и поблагодарила. В провинции как-то очень придают значение таким вещам. Переодеваются в поезде — словно нельзя сразу в дорожную одежду облачиться. И вообще…
Симферопольская вокзальная башня с часами показалась ниже, чем когда видела в прошлый раз. Башни-то, думаю, не растут в обратную сторону?
Таксист подсёк меня умело, как леща, и удалился ловить второго пассажира, а я осталась возле автомобиля. Я ничего не имела против. Проходили минуты. Некуда торопиться. Я в своём полном распоряжении. Даже рассмеялась. Расхаживаю туда и сюда и чувствую себя просто прекрасно. А водитель вот огорчён: второго пассажира заловить так и не удалось.
— Долго ехать?
— Где-то час двадцать.
Я услышала тоже с удовольствием: час двадцать путешествия
Нравится здешняя земля. C ней почти ничего не связывает, и ни родни, ни друзей, но сама яркость, раскрашенная бедность, глубокие цвета захватили ещё лет в семнадцать, когда в первый раз с подружкой Анечкой рванули сюда летом. Где те подружки…
Ноябрь, цвета подверглись словно бы специальным фильтрам, смягчающим резкости и градуирующим насыщенность в соответствующей компьютерной программе. Стали тоньше, легче и чётче.
Автомобиль шёл вверх и вниз, и скоро маленькие штопоры начали ввинчиваться в уши от смены высот, но даже они не могли перебить непрерывную радость волшебного созерцания в бесконечном движении. Вдали были горы, и они приближались, развёртывались. Над горами нависал словно второй ряд, воздушная гряда, и снизу облака были разве что чуть бледнее сизо-сиреневых лесистых своих собратьев, а зато сверху белые. Но даже белизну можно было принять, если слегка расфокусировать взгляд, за снежные шапки, и тогда начинало казаться, что и на облаках можно жить, и там такая же земля, как наша.
Даже не представляю, что можно чувствовать, день за днём просыпаясь в доме у подножия, а лучше на вершине какой-нибудь из здешних гор. С них же со всех открывается море. Хребет приближался, а я решала, что если бы стала писать горы маслом, кисточка непременно ходила бы по кругу всех возможных синих оттенков, и ещё касалась самым кончиком алого и тут же белил и охры — но мне бы, конечно, не удалось написать всё, как оно есть. И, насколько я могу судить, подобное никому ещё не удавалось. Есть некий тайный смысл и в запретах некоторых религий, в том числе иудаизма и ислама, на изображения. От лукавого…
И я обрадовалась, что не захватила фотоаппарата. Зачем стряпать суррогат из объёмных воспоминаний — ловить ракурсы и моменты, которые заслоняют всё от взгляда, лучше ступать босыми ногами, дышать острыми ноздями, и так запоминать. Без глянцевых латок дырявой памяти.
А солнце наискось очень удачно золотило листья, кстати сказать. И они ещё не везде осыпались вовсе, ивы стоят желтые и косматые, березки дрожат в частичном неглиже, и только пирамидальные тополя похожи на веники, воткнутые в землю торчмя.
Море открылось так неожиданно, что я даже не удивилась. И удивилась, что не удивилась. Ну море и море. Здравствуй, море. Хочу пожать твою солёную лапу.
— А вы откуда? — вдруг спросил водитель.
Я сказала, немного помявшись. Всегда неловкость чувствую, перед тем, как объявить, что москвичка. А выговор всё равно выдает. А что не москвичка, долго объяснять, не хочется вдаваться. А москвичка почему не хочется говорить — наверно, и так понятно.
— А я сам с России. С Курска.