Пустыня
Шрифт:
В комнате, где мы с убежденностью настоящих жителей принялись обитать, стояло два не приспособленных к ночному забытию ложа мучений, искусно прикидывающихся диванами, сервант с бархатной от пыли посудой, шкаф, набитый молью, принявшей форму тех пальто с лисьими воротниками, которые в изобилии в нём помещались; тумба со старым телевизором, стол и шесть стульев различного калибра, подобранных как нарочно, чтобы исключить всякую мысль о возможном единстве интерьера.
Здесь жила и умерла одинокая женщина, тётя одного из знакомых Дмитрия. Племянник и сдал нам нашпигованную прошлым комнату в ожидании,
Впрочем, сам племянник жить здесь не собирался, а собирался комнату сдавать, так что здесь можно было, вроде, обосноваться надолго.
Утконосый утюг, так хорошо знакомый утконосый, очертаниями похожий на атомный ледокол, успокаивал привычными глазу и рукам формами. Все вещи, дорогие моему сердцу, имеют большую историю переездов с места на место.
Утюг был куплен, когда жили на Войковской, музыкальный центр — перед первым возвращением к родителям. Стеклянный чайник — в «Люксоре» в Отрадном. Будильник приобрела во время первой крупной ссоры — чтобы принудить себя просыпаться в реальность, гнусную, бессмысленную. Реальность без него.
Соседями по коммуналке оказалась молодая пара, ровесники. Парень-коротышка, не то охранник, не то начальник какой-то смены, с массивной золотой полканичьей цепью на толстой шее, спросил в первый же день, когда я, повернувшись пугливой спиной, ходили беспомощные острые лопатки, ставила чайник на газовую плиту общей кухни (вот уж никак нельзя сказать, что всё происходит в начале двадцать первого века. Вполне тянет на середину двадцатого), так вот, он спросил:
— Книжки любишь читать? — одной рукой придерживая «Одиннадцать минут» Паоло Коэльо, другой поднося ко рту сигарету.
Я кивнула с настороженной улыбкой. Обиходный психолог. Не стоит ему рассказывать, что я имею сомнительную привычку порываться писать книжки.
А сосед меж тем продолжал.
— Моя, — так он звал жену, — захотела покататься. Тю, я ей сказал, получи права, куплю тебе машину. Нет, говорит, я сейчас хочу…
— Она у тебя девушка с характером, — в тон ему, подлаживаясь и немножко себя за это презирая, простовато-нагловато сказала я.
— Ну ладно, говорю, бог с тобой. Отдал ключи — катайся. Через час звонят из милиции: приезжай, твоя попалась. «Я им нагрубила, они спрашивают, почему без прав»… Поехал. Злой. Меня — как же так, почему вы её отпускаете. Ну я им: «Товарищ милиционер, вот у тебя жена есть?» — «Есть». — «Ты ей можешь отказать, если она о чём попросит?» — «Нет». — «Ну и я не смог!»
Я восхитилась: дословное воспроизведение рекламного ролика про сок: «Деда, можешь всю пачку за раз выпить? И я не смогла…»
— Интернет халявный, бумага халявная, вот моя и таскает целые книги распечатанные. Я ей говорю, хочешь книжку, купи сходи, недорого ведь, а она — нет, денег стоит.
— Хозяйственная. — снова поддакнула я.
— Ну тык!
Вечером столкнулась на кухне с женой: жена — Зоя. Выше и больше мужа, как паучья или рыбья самка. Деловито вынимает из духовки запеченное мясо. В кастрюльке на огне что-то бурлит, побулькивает.
— Эй, куда пошла, — кричит он ей
Я думала, мы с ними поладим.
Не пришлось.
Размышляя о преизбычествующей щедрости Того, Кто всё устроил. Воистину, мера отпускаемых Им богатств больше, чем может поглотить, потребить, нуждаться кто-либо из нас. И, в общем-то, чем беднее живешь, тем острее чувствуешь — мировая щедрость поистине не знает границ. У бога всего много.
— Они имели виды на всю квартиру, — сказал Дима.
Хихикнул, залезая под одеяло.
— Они — соседи? Ребята?
— Ну да. Ребята, соседи, — передразнил он.
Завозился, поуютнее устраиваясь.
— Здесь две старухи жили. Он думал, найдет к обеим нужный подход. А они строптивыми оказались.
— Ну да, у старых москвичек обычно полно родины и ухо востро, — опять подстроилась я.
Хотя ведь хотела вступиться за соседа.
— Во всяком случае, пока они не в маразме. Сосед предлагал владельцу продать комнату, но не на того напал. Здесь и комнаты ужасно дорогие, в этом районе…
Дмитрий быстро заснул, а я осталась, глядя в серый от времени, а сейчас и вовсе серый от сумерек потолок. Было бы мне приятно, если бы в любовно свиваемом гнезде через год или полтора после моей смерти завелись да стали хозяйничать чужие люди? Вот мои баночки с кремами, вот часы — знаю, где что лежит. Нитки с иголками. Большая швейная машинка. Градусники — целых два, один уже разбился: выскользнул, раскатились шарики ртути, жидкого металла…
Посуда с трещинками, выщербинами, вся глазурь на фарфоре в кроккелюрах, словно изображения на полотнах старых мастеров. Между тем в тумбочке — два новых сервиза затейливого письма с золотой каймой по ободку: тарелки, чашки, блюдца, соусник, блюда для салатов, закусок, даже кольца для салфеток, даже солонка и перечница — полный набор.
В общем, больше, чем нужно одному человеку.
А ещё: шкатулка со сломанной брошью и распущенной ниткой бус, булавки, пакет грубой ваты, монетки, вырезанные из газет изображения каких-то святых, ленты, тесьма, вилки, ложки. Наверняка она посещала театры: если не светские рауты, то уж по крайней мере концерты студентов в Большом зале Московской Консерватории. Почему-то нигде пока не обнаружено фотографий. Только на серванте одна в рамочке: хозяйка дома. Лет в шестьдесят. Крупное лицо, мелкие кудри. Взгляд в сторону — так как портрет не простой, художественный.
Два загадочных старых чемодана, разжигающих любопытство, спят под кроватью. Надо хоть имя её узнать. Да спросить, сколько ей было лет.
Почти сразу после импровизированного переезда Дмитрий отбыл в командировку. Кто дёрнул меня снять, перетряхнуть покрывало, на котором спали? Оказалось сплошь изъедено молью. Я вытащила его, держа двумя пальцами, на балкон. По кровати ползали миниатюрные мольные гусенички.
Сгоряча сперва постелила себе на продавленной тахте. Здравый смысл подсказывал, что и она пострадала не меньше, к тому же, мне больше нравилось, как стоит диван, и я вернулась, решив принять гусениц со спокойным стоицизмом. Пару ночей можно провести и в могиле, а потом вернется Дима и вместе потравим тварей.