Пусть умрет
Шрифт:
Ему вдруг до одурения захотелось хлопнуть по откляченной по-лошадиному Милкиной заднице.
Прошло полчаса. Матвей Петрович окончательно перестал быть похожим на кинорежисссера, в образе которого внедрился в наше повествование.
Во-первых, помятость увеличилась изрядно; во-вторых, по какой-то причине нервничал все больше и больше, что характерно не для режиссеров, а наоборот – для тех, кто их окружает. Сильно потел – даже пиджак скинул. Тот, кто видел его всего двенадцать часов назад, ни за что бы не поверил, что перед ним тот же самый человек.
Он успел выпить
Был этот человек кряжист, среднего роста, чуток повыше и помоложе Матвея Петровича; пегие волосы еще не покинули массивной, немного великоватой головы, да и седины накопилось самую малость, а если и была, то на фоне волос не очень-то и заметна; голова на крепкой шее, лицо простоватое, деревенское, не без признаков ума. Глаза водянистые, светлые. Одет в охотничий костюм, хотя оружия при нем не имелось.
Короче – типичный номенклатурный деятель времен последнего генерального секретаря на охоте. Держался, соответственно, по-хозяйски.
– Привет, Марлен, – поздоровался первым Матвей Петрович таким тоном, как будто ему только что разрешили обращаться на «ты», а он пока не успел привыкнуть к такому панибратству.
– Здравствуй, здравствуй, Матвей, – ответил деятель тоном, не предвещающим ничего хорошего, и угрюмо уставился на Матвея Петровича. – Ну, чего молчишь, валяй, рассказывай...
– О'кей, – начал, было, Матвей Петрович и поперхнулся, наткнувшись на недобрый взгляд.
Дело в том, что Марлен Марленович Проньин, – а именно такое имя носил этот человек, – считался идейным борцом за очищение русского языка от скверны иноземного происхождения. Как известно, министр народного просвещения и пропаганды третьего рейха Геббельс хватался за парабеллум, когда слышал слово «культура». Так и у этого человека – при слове «о’кей» рука тянулась к охотничьему ружью, обладающему не меньшей убойной силой. Почему охотничьему? Забегая вперед, поставим читателя в известность: наилюбимейшим занятием господина Проньина, если не считать зарабатывания денег, была охота. Но об этом после...
– И-извини, Марлен, – испуганно икнул Матвей Петрович, – я только хотел сказать, что все прошло по плану. Кролики на месте. Через две недели можно забирать. Этот подполковник... ну ты помнишь, о ком я... Обещал уложиться в две недели.
– Что значит обещал? Ты что, Матвей, не въезжаешь? Я тебя предупредил. Если подведешь, партбилет на стол положишь, – пошутил он, криво усмехаясь.
Короткое, но понятное: «Имейте в виду – партбилет на стол положите!», было любимой угрозой Марлена Марленовича Проньина в те времена, когда он, выражаясь спортивным языком, взял промежуточную высоту в партийной иерархии – получил назначение на место первого секретаря одного из столичных райкомов.
А ведь всего за несколько лет до этого события дверь кабинета зама по идеологии, в котором хозяйничал Матвей Петрович, робко отворил прыщавый, крепко сбитый салага с непримечательной фамилией Пронькин.
Салагу отличали от среднестатистического гражданина, пожалуй, только
«Даже фамилия, и та уменьшительно-козлиная», – пренебрежительно подумал о Пронькине Матвей Петрович.
Тут ему, согласно закону ассоциативного мышления, вспомнились детство и деревня, куда на лето его вывозили родители; вспомнилась соседская коза Проня, названная мужским именем по недоразумению – хозяин не разглядел пол новорожденной по причине пребывания в трудновменяемом состоянии. Однажды Проня, или просто Пронька, боднула Матвея Петровича, по тем временам просто Матвейку. С тех незабываемых времен однокоренные с Пронькой слова неизменно соотносились в сознании Матвея Петровича с этими парнокопытными.
Немало воды утекло с той поры.
Самая интересная метаморфоза с Пронькиным произошла, когда он перескочил на следующий уровень – в секретари, значит. Дело в том, что из отдела Матвея Петровича ушел Марлен Пронькин, а вот в кресло секретаря райкома уселся товарищ Марлен Марленович Проньин.
С виду тот же самый, но не во всем. Букву из фамилии потерял. Причем правильную букву. Судите сами: Пронькин и Проньин. Чувствуете разницу?
Эта буква «к», эта маленькая буковка, совершенно безобидная в других словах, попав в последний слог фамилии предков уважаемого Марлена Марленовича, была постоянным источником раздражения для молодого человека. Внедрилась, мерзкая, в самое неподходящее место, растолкав придающий окрас невинности и внушающий доверие мягкий знак и объединяющую букву «и», превратив родовое имя в посмешище.
Примитивная, плебейская, пренебрежительная, в лучшем случае деревенская, получилась из-за этой проклятой буковки фамилия Марлена Марленовича. Ну в самом деле, кто сейчас будет серьезно относиться к человеку с такой фамилией!
«Пронька!» – дразнили его во дворе и в школе сверстники... А кто не страдал от детской жестокости?!
«Этот, как его, с колхозной фамилией», – на более поздних стадиях эволюции отзывалось о нем за глаза начальство. Действительно, на селе еще как-то прокатило бы. Но не в городе!
Задумался Марлен Марленович над этой несправедливостью, допущенной судьбой по отношению к нему, и решил поправить то, что человек обычно не выбирает, а получает в наследство вместе с хромосомным набором. «Вон, люди даже пол, и тот меняют. Исправляют ошибку природы, а я всего-то – фамилию», – подумал тогда предприимчивый Пронькин.
Сказано – сделано! И как удачно все придумалось: выпала зловредная буква, суффикс недоношенный, и превратила фамилию в нормальную.
Проньин! Любой найдет в этом слове что пожелает: и русскость, и легкий налет аристократизма, а если в обществе иностранцев поиграться с ударением, примерив его ко второму слогу, то можно уловить эмигрантский дух той, первой, по общепринятому мнению, благородной волны.