Шрифт:
Р. ЯРОВ
Пусть они скажут
Звонок раздался внезапно. Часы показывали десять, время для визитов давно прошло, да и не ходил никто сейчас к Улицкому, зная, что по вечерам он в самоуглублении анализирует сделанное днем и предполагаемое на завтра, что все попытки отвлечь разбиваются о непреклонное: "Потом, потом, вот кончу фильм..." А незнакомые люди и вовсе не рискнули бы прийти в столь позднее время к столь знаменитому человеку.
– Открой, пожалуйста, - сказал он жене, - да если это очередная претендентка на роль Глафиры, скажи, что вакансии нет. Поблагодарить не забудь!
– крикнул он вдогонку.
Слава кинорежиссера
Жена вернулась скоро.
– Там какой-то человек хочет тебя видеть. Имени своего не называет, пройти отказывается.
– О, черт!
– Улицкий отставил стакан с чаем и вышел.
В прихожей на половике возле вешалки топтался пожилой человек в длинном темном пальто, в зимней, несмотря на теплую осень, шапке. Щеки его были толстые, усы -- пушистые; казалось по виду - добродушен и недалек. Лицо выражало смущение: должно быть, войдя уже, он понял, что поздновато.
– Здравствуйте, - он протянул руку.
– Кузнецов.
– Здравствуйте, - режиссер смотрел на него с удивлением.
– Простите, что я к вам так поздно - боялся раньше не застать вас дома. А на съемках к вам не пробьешься.
– А вы пытались?
– Вчера только. Не заметили?
Режиссер прищурился, и что-то начало вырисовываться в его памяти. Фигура в длинном черном пальто мелькала вчера днем среди воинов-кочевников, цепляясь за их длинные луки, обходя лошадей. Человек этот добрался даже до шелковой юрты предводителя и начал что-то ему объяснять, но тот показал на режиссера, пожал плечами - жест этот сразу перенес собеседников в культурный двадцатый век.
Режиссер стоял в это время на стене древнего монастыря, специально реставрированной, изображающей крепостные валы старинного города. Воины сгрудились невдалеке, готовясь отразить последний натиск.
Момент был ответственный; ожесточение рукопашных схваток, которого так долго добивался режиссер, овладело, наконец, обеими сторонами. И вдруг эта фигура в пальто с полами, бьющими по коленям, снующая между лошадьми, способная вернуть людей от непримиримости врагов к добродушию товарищей по работе.
– Кто там путается?
– крикнул Улицкий.
– Уберите его к чертовой матери!
Кочевники пошли на приступ, защитники сбрасывали им на головы камни. Помимо драматизма и выразительности, требовалось думать еще и о технике безопасности. Только точное знание каждым своего места могло ее обеспечить; посторонний же подвергался риску. Режиссер вздохнул спокойней, когда увидел, как появился милиционер, взял постороннего за рукав и увел в толпу зевак.
Теперь этот человек стоял в квартире Улицкого в позднее, почти ночное время.
– Так что же вы хотите?
– Я хочу сделать одно замечание по вашему фильму.
– Боюсь, что оно будет излишним. Все его создатели - и сценарист, и я, и актеры - очень много работаем, очень много думаем, изучаем материал всесторонне, чтоб соединить в один сплав историческую правду, современный взгляд на эпоху и богатство характеров. Все это нелегко, но это художественное творчество. Вы же пытаетесь судить о незаконченной работе по случайно
Кузнецов побледнел, но стоял твердо, даже перестал тереть давно уже чистые подошвы о половик.
– Дело не в том, - сказал он.
– Ваши слова отражают общее положение вещей, а у меня замечания по совершенно конкретному поводу. В фильме кочевники берут крепость штурмом с помощью осадных орудий. В действительности все было не так. Вся эта пляска перед стенами и громадные башни были лишь отвлекающим маневром. Азиатские воины, меняя друг друга, рыли с другой стороны крепости подземный ход. Землю они убирали по ночам. В день решительного штурма, когда все население сбежалось в одну часть города, враги стали один за другим выползать из своего подкопа, а когда их набралось достаточно много, ударили защитникам в спину. И все кончилось очень быстро.
– Во-первых, у нас есть исторический консультант, - возразил запальчиво режиссер.
– Во-вторых, насколько мне известно, существует единственный источник сведений о том времени - летопись. Ею пользовались все поколения историков. В нашем фильме события развертываются так, как они описаны в летописи. Хотя у нас и художественное произведение, мы не сочли себя вправе украшать историю. Но, может быть, вы ученый и нашли какие-то новые документы? Тогда...
– Я бухгалтер, - сказал Кузнецов, - и документов никаких не находил. Но дело, повторяю, не в том. Летописец ошибся. Пробравшихся с тыла он принял за передовых бойцов, взобравшихся на стены. Ведь он вместе с остатками защитников заперся в соборе на площади и в течение нескольких дней был лишен возможности следить за ходом событий. Когда церковь, наконец, взяли, скрывшиеся в ней были убиты. Но несколько человек спаслись; сперва спрятались, а потом ушли через тот подземный ход, уже никем не охраняемый. Летопись они захватили с собой, но, будучи, разумеется, неграмотными, не знали, что в ней содержится. А на новом месте запись началась с прерванного, и, таким образом, правда истории осталась навсегда утерянной.
– Для нас это в общем-то не имеет никакого значения.
– Улицкий вздохнул устало.
– Но откуда вы об этом знаете?
– По личным воспоминаниям, - ответил Кузнецов.
– Я там присутствовал.
Режиссер сделал шаг назад и поглядел на своего гостя внимательней. Разговор, утомительный и никчемный, становился к тому же опасным.
Улицкий считал, что работает для народа; этим определялось его творчество. Он думал об этом, не только создавая свои фильмы, но и отвечая на письма, которых приходило множество. Попадались изредка среди них и написанные рукой душевнобольного. Один такой пришел теперь сам. Ну что ж, слава имеет свою оборотную сторону.
– Вы приходите завтра на съемки, - сказал он как можно мягче.
– Мы постараемся выполнить ваш совет.
Он был один в этой просторной прихожей, слева висело зеркало, справа вешалка и ничего не попадалось под руку. А перед ним, возможно, стоял маньяк, одержимый навязчивой идеей.
– Вы не верите мне?
– Кузнецов взялся за верхнюю пуговицу пальто, как бы собираясь остаться и доказывать.
– Я сам себе не верил. Но ведь это возможно - такое состояние памяти, когда человек вспоминает события, случившиеся с его далекими предками. Я расскажу вам, откуда у меня взялось...