Пушкинский вальс
Шрифт:
— Пусть Настя сядет со мной, мы давно не видались, — объяснил отец.
Она медленным жестом отвела косячок волос с высокого, очень белого лба и, пристально глядя на него, спросила:
— Ты пошутил, что не едешь в театр?
— Не пошутил. Садись. И ты, Настя, садись.
— Но ты же знаешь, как мне хочется, чтобы ты поехал в театр! Сегодня премьера.
— Садись, Настя.
— Я условилась с режиссером и главным редактором газеты, что ты будешь. Они хотят познакомиться. Нас ждут. Мне неудобно. Я обещала, что мы…
— Садись, Настя! — бешено крикнул отец.
Он
Небылова молча села сзади и плотно запахнулась в пальто.
Настя отодвинулась от отца в угол. Чувство близости с ним, которое всю ее охватило, когда они ходили под окнами флигеля, пропало. Опять она была скованна.
За дорогу никто не сказал ни слова.
Отец подвел машину к театру, вышел, отворил перед Анной дверцу.
Оставались минуты до начала спектакля. Вестибюль театра был оживлен. Подсвеченные колонны подъезда, голоса, улыбки, нарядные женщины и тихое кружение снежинок в свете фонарей придавали всей площади романтичный и праздничный вид.
— Извини, Анна, что я напрасно заставил тебя ожидать, — сказал отец. — Неохота мне сегодня в театр, тем более знакомиться…
— Ну конечно же, конечно, конечно! — воскликнула она с торопливой уступчивостью и, шагнув ближе, всунула за борт его пальто руку в перчатке. — Все пустяки, и никому эта встреча не нужна. И все я придумала. Мне нужно писать о спектакле. Ты придешь? Пусть не на первое действие.
— Нет. Извини.
Она отняла руку и глядела на него медленно стынущим взглядом. Вдруг она засмеялась, беспечно тряхнув головой.
— Это не самое странное в нашей жизни, с чем я мирюсь. Ты рад, что Настя… нашлась наконец? Не скучай без меня, дорогой.
Повернулась на каблучках и быстро вбежала в театральный подъезд. Она забыла проститься с Настей. Или не захотела.
До завода доехали молча. Отец вел машину, нагнувшись всем корпусом и всматриваясь в дорогу так напряженно, будто на дороге грозили ухабы.
— Я тебя подожду, Настя, — сказал он.
Настя не рассчитывала застать кого-нибудь в бригаде. Вечерняя смена окончилась, ночью завод не работал. Станки и конвейеры стояли, рабочие разошлись. Только мастера, учетчики и контролеры задержались кое-где, да охрана проверяла замки и сургучовые печати, да из полуприкрытой двери завкома выбивался в темный коридор клин света и доносились голоса. Насте послышался голос Василия Архиповича. Она вошла. Василий Архипович был там.
— Так и предполагал, что после происшедшего несчастного случая вы сочтете нужным явиться на завод, товарищ Андронова! — сказал он тем строго начальственным тоном, каким обычно разговаривал со сборщицами своей молодежно-комсомольской бригады, при посторонних особенно. — Завод поставлен в известность, меры приняты. Короче говоря, будет оказана вся нужная помощь старейшему часовщику и ветерану завода, который положительно влиял на молодое поколение рабочего класса в нашей бригаде. Сам директор завода принял участие.
Произнося такую официальную речь, Василий Архипович пожал руку председателю завкома и другим лицам, которые здесь находились, вежливо
Но когда они очутились на улице, официальность с него слетела, он потрогал лоб, привыкнув в минуты волнения передвигать и крутить лупу.
— Я переживаю как человек, товарищ Андронова! — сказал он печальным человеческим голосом. — Я вижу в нем косвенным образом жертву фашизма. Из-за его погибшей дочери, я имею в виду. И через пятнадцать лет после нашей победы во мне горит кровь от ненависти к этим гнусным врагам человечества! И потому я уважаю наш завод и болею за нашу бригаду.
Он сделал паузу, чтобы уяснить, понятны ли ей его чувства, и по внимательному выражению ее лица заключил, что понятны.
— Поэтому я хочу, чтобы у нас все шло хорошо, чисто, дружно, прекрасно! — заговорил он, спеша. — Чтобы мы были прекрасными людьми в прекрасном государстве! Что для «них», для фашистов, — вы меня понимаете! — нормально и принято, то для нас не годится, для нас кощунство. Вы понимаете? Я мечтаю о чем-то особенном! Чтобы ни пятна, ни соринки… Вы смеетесь, товарищ Андронова?
— Нет. Не смоюсь.
— Я не верю, товарищ Андронова, или, говоря короче, Настя! Я не верю, Настя, что вы способны из мелких чувств сообщить о своей подруге в многотиражку, хотя разоблачать недостатки — наш долг и обязанность, но открыто, без тайн. Но не за спиной, вот из-за чего я расстроился. Потому что я мечтаю, чтобы в нашей бригаде было дружно и чисто. Вы меня понимаете? И я вам верю.
— А Галина? — спросила Настя.
— Хотя в Галине Корзинкиной не до конца изжит анархизм… Доверие — закон нашей коммунистической дружбы. Галина — товарищ. Этим все сказано.
— Спасибо, Василий Архипыч!
— Не за что! — растроганно произнес он.
И увидел «Москвич». Холеная голубая машина с плюшевой обезьянкой, нахально висевшей на резинке против смотрового стекла, стояла в пустом переулке невдалеке от проходной будки, выжидая кого-то, хотя все, кого могла бы она выжидать — директор, главный конструктор и прочие, давно разошлись. Откуда она взялась? Зачем и за кем? Василий Архипович хорошо знал свой заводской переулок, здесь не очень привычны разъезжать на машинах.
— Гм, для чего она торчит у завода? — задумчиво спросил Василий Архипович. Его яркое воображение подсказывало ему ночной детектив.
— Это машина отца, — ответила Настя.
Василий Архипович озадаченно кашлянул и застегнул на крючок воротник куртки. Детектив он мог допустить. На мгновение он с холодными мурашками по спине даже прикинул для себя роль Шерлока Холмса. Но чтобы ученице его бригады товарищу Андроновой подавались машины?! Он возмутился. Ученицу, еще и не сборщицу, заурядную ученицу доставляют на завод в голубом «Москвиче», часто такое случается? А если случается, так именно в его молодежной бригаде! Именно ему отдел кадров подсовывает такое завидное пополнение рабочего класса, таких папенькиных дочек, которым только перманенты накручивать, а он изволь воспитывать в них пролетарское самосознание, выковывать пролетарскую гордость!