Пушка 'Братство'
Шрифт:
Не скоро я за6уду эту ночь с пятницы на субботу, нашу с Мартой последнюю ночь.
С вершин Бельвиля мы пытались узнать знакомое лицо Парижа, города, который мы десятки раз пересекали вдоль и поперек. Под дождем почти всюду погасли пожары. Только no коротким алым вспышкам, расцветающим то здесь, то там, можно было угадать скелет купола, обглоданную огнем арку. Канонада стихла, но прусская медь и дудки по-прежнему кружили в вальсе y нас за спиной.
Марте больше не хотелось спать.
И мы отправились с дружественным визитом на кладбище Пэр-Лашез, где артиллеристы лихорадочно пересчитывали
Люди смеялись, paссевшись вокруг бивуачных костров, длинные языки пламени выхватывали из тьмы белесые контуры надгробий. B центре кружка, y костра, мы увидели нечто странное. Два призрака с лицами мертвецов... Вдруг эти призраки сняли свои маски -- два оскаленных черепа. Это оказались мой кузен Жюль и его дружок Пассалас.
Их действительно схватили и привели на площадь Оперы, где версальцы устроили бойню. Так что все слышанное нами не было выдумкой. Ho им удалось оттуда
вырваться, историю эту они рассказывали в сотый раз и все более и более путано. Оба были сильно пьяны и словно тронулись.
Здание Оперы занимали две роты версальцев. Одна была в правом крыле, в помещении дирекции театра, другая -- в левом. Двор был забит aрестованными, которых загоняли в глубь дворa, чтобы вместить партии вновь прибывавших.
Жюль, оглядевшись, сделал небезынтересное наблюдение: капитан первой роты отправлял в подвал подозрительных, капитан второй роты -- командовал расстрелами. Понятно, что наши парни проскользнули в помещение дирекции.
Версальская солдатня, в ожидании своей очереди убивать безоружных коммунаров, сидела и лежала на широкой лестнице Оперы. Юнцы разбрелись по театральному залу. Они забавлялись, растаскивая обнаруженную за кулиеами бутафорию и костюмы, a также маски, служившие актерам на последних спектаклях. ("Волшебный cмрелок* и *Koппели.я".) К то закутался в саван, a кто напялил на себя маску гримасничающего скелета.
Порой, вызванные сержантом, они бежали занять свое место в строю карателей, к этой липкой от крови стене, так и не сняв своего призрачного облачения. (Космюмы персонажей оперы Веберa tВолшебный cмрелокь в сцене омливки пуль.)
– - Нам по-настоящему повезло,-- чуть позднее сказал Пассалас, призывая нас с Мартой в свидетели: -- Вот оба они знают четырех бретонцев из тупика. Одного, по фамилии Мари, ткнули штыком в ягодицу. Мы его выходили. И он с нами не один стаканчик опрокинул в "Пляши Нога". Я лично полагаю, что главную роль тут сыграли эти застолья! Когда он нас с Жюлем узнал, то даже обомлел. Не очень ему хотелось нас расстреливать, этому Мари. Ho по правде сказать, что он-то мог сделать! Серая скотинка, в чинах его не очень повышали! "Ты о нас не беспокойся, Мари,-- сказали мы ему.-- Дай нам только потихоньку парочку саванов и черепушек, масок то есть*.
Вокруг костра переходили из рук в руки бутылки с красным вином.
Ночевали мы с Мартой в склепе
– - Как я твои руки, Флоран, дорогой, люблю, какие они y тебя белые, мягкие. Дай мне слово, что с завтрашнего утра ты будешь мыть их четыре раза в день.
– - Это еще зачем!
– - A затем, что твой революционный долг, лично твой,-- это выбраться отсюда вместе с твоей сумкой, с твоими тетрадями,-- проговорила она важным тоном.
Она сама сняла с меня белый пояс, штаны зуава, черно-зеленый костюм Мстителей Флуранса. Раздела донага и тщательно осмотрела. Руки ee бродили по моей коже, как изгнанник в последней прогулке по родной стране. Особенно внимательно присматривалась к левой подмышке. Помассировала мне плечо с каким-то даже отчаянием, синяк от отдачи ружья не исчезал. Несчастным голоском она все повторяла:
– - Клянись, Флоран, клянись, что ты больше не будешь стрелять из ружья.
B глубине склепа, y стены, лежали приготовленные ею -- не знаю даже когда -- белая рубашка, бархатная куртка, черные панталоны и новехонькие желтые штиблеты.
Раз за разом в течение этой такой короткой ночи она будила меня и задавала вопрос, очевидно не шедший y нее из головы:
– - Флоран, ты помнишь все уголки, все лазейки, все проходы, которые я тебе показывала в Бельвиле?
Не совсем уверен, но мне кажется, что один раз, уже под утро, она выдохнула еле слышно, касаясь губами моей шеи:
– - Флоран, я люблю тебя.
Всю ночь раздавался храп Алавуана. Бывший бельвильский печатник (член Ценмрального комимемa Национальной гвардии и член Инмернационала), ставший активным деятелем IV округа, вернулся в свои Бельвиль. Потрясенный расстрелами заложников, смертельно измученный, он уснул в склепе герцога Морни, рядом с двумя артиллеристами, смореиными усталостью и вином, и крепко спал возле убитой лошади, от которой уже разило падалью.
Вчерa вечером мираж. На вершине холма возникла против света чья-то фигурка. Невысоконькая, юбку и волосы треплет ветер. Я чуть было не выскочил наружу.
Кликнул маму, a это в моем нынешнем положении весьма неосторожно.
– - Что с тобой?
– - Ничего, мам...
Марта, должно быть, явилась прямо к нам на ферму и дожидалась темноты. Если это действительно она и если она решила исчезнуть, то, значит, были y нее на то свои причины. Может, она просто пока что хотела подать мне знак -что, мол, жива? Послав за ней маму, я наверняка бы спутал ee планы, хуже того -- выдал бы ee.
Одно бесспорно: Марта меня ищет. Теперь ищет она.
СУББОТА, 27 МАЯ
На заре Марты в склепе Валькло уже не оказалось.
Все смешалось начиная с этой минуты. Все это время я искал ee, ничего другого и не делал. И если говорить совсем уж откровенно, и сейчас ничего не делаю, только ищу ee, даже не выходя из нашего сарая...
...Штаб, вернее, то, что осталось от штаба, перебрался в бельвильскую мэрию. B жалком же состоянии находился этот бывший кабачок, весь изрешеченный осколками с выбитыми окнами, с провисшими балками. Там не знающий страхa Ранвье подписывал приказы, рассылал людей, Эда -- сюда, Гамбона -- туда...