Пупок

Ерофеев Виктор Владимирович

Люся обожала чтеца за победу над Хрычом и шла задумчивая. Чтец совсем разленился и склонялся к тому, чтоб поспать. Его пугали дальние проводы…

Вставал вопрос: куда их деть? Общежитие не годилось. Что до гостиницы, то там заправляли администраторы, коридорные — и ежели слукавить, волею автора преодолеть рутинную заповедь, рассказ получит фантастический оттенок, насторожит недоверчивого читателя, который, усомнившись раз, дальше не верит уже ничему. Так что пришлось — в угоду читателю — переселять чтеца на первый этаж, предоставлять

одноместный номер, распахивать окно и рисовать пейзаж пустынного двора, и впихивать в окно грузную героиню, подсаживать ее — чтец закряхтел, налился кровью, — ну! — Люся заехала чтецу сапогом по щеке — и оказалась в комнате. И вот она в кресле; на столике разводы от стаканов, чтец споласкивает два стакана в ванной, которая придумана не зря, а тот командированный, что ближе к утру ломился в дверь, обнаружив полоску света под дверью, остался не у дел, в черновике. Места ему не нашлось — рассказ пошел другим путем, минуя командированного.

— Да, — сказал чтец, разливая дагестанский коньячок, — можно сказать: приключение.

Люся сбросила куртку. Опять две кучерявые женщины пели у нее над сердцем.

— Как же ты здорово отшил Хрыча! — не могла успокоиться.

Чтец занавесил окно, тяжело опустился в соседнее кресло.

— Пьем?

Выпили.

— Да… — сказал чтец. — Медучилище… Ты трупы видела?

— Видела, — сказала Люся.

— Ну и как: страшно?

— Не знаю, — сказала Люся.

Чтец тоскливо посмотрел на кровать, не представляя себе продолжения.

— А ты сам можешь сочинять стихи? — спросила Люся.

— Мы с Наташей ходим парой, — сочинил чтец. — Мы с Наташей санитары.

Люся догадалась, что чтец шутит, и радостно захихикала. Лицо у нее при этом стало толще. Чтец не знал, что еще сказать, и сказал:

— Ну, ладно, пора спать.

— Я пойду, — встрепенулась Люся.

— Куда ты пойдешь? — Дежурную грубость фразы оценит сведущий читатель; над ней всплакнет иная читательница (из наиболее чувствительных).

Чтец встал, нетвердыми шагами подошел к Люсе и потрогал ее за обветренную щеку.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать.

Чтец думал, что ее ответ несколько ободрит и утешит его, но утешения не наступало. Он признался, что заигрался, что зацепиться не за что, признался он себе.

— Ну ладно, — сказал чтец и неудачно чмокнул Люсю в нос вместо рта. Нос был холодный и какой-то пластилиновый, что ли.

— Ты — прелесть, — сказал чтец не слишком уверенным голосом.

— Пусти меня, мне плохо! — взмолилась Люся, отпихивая чтеца. Чтец придавил ее, вжал в кресло, целуя.

— А мне, — вдруг разозлился чтец, — хорошо? Хорошо, думаешь? Хорошо?

— Пусти… — отбивалась Люся. — Пусти!

— Не пущу, — мрачно отвечал чтец. — Да что это ты? — удивился он. — Что?

Люся глотнула, дернулась — и сдалась. Горячий и сильный поток сразил чтеца, ударил ему в лицо, залепил нос, глаза. Чтец замер в ужасной догадке. Чтец с размаху сел на пол, продирая глаза. Низко перегнувшись через подлокотник кресла, Люся уперлась руками в пол и клокотала, как большая птица. Давясь, чтец опрометью

кинулся в ванную, пустил воду, сунул голову под кран. Он долго фыркал, отплевывался, отмывался, чертыхался. Затем, насухо вытершись полотенцем, осторожно заглянул в зеркало. В зеркале изобразилось полнейшее смятение черт. Чтец с интересом рассмотрел застывшую маску смятения — и маску разорвал беззвучный чистый смех.

— Осчастливил… — фыркал чтец, — осчастливил…

Он вышел в комнату. Люся по-прежнему стояла на руках, боясь пошевелиться. Чтец распахнул окно и подошел к ней, светлый от радости.

— Ну, все бывает, — сказал он, поглаживая Люсю по голове. Он помог ей подняться и повел в ванную. Она едва шла, бормоча невнятные слова, но в ванной сказала зло и отчетливо:

— Не хочу в милицию!

Чтец вытер ей лицо холодным мокрым полотенцем и сказал совсем по-человечески:

— Вот что, Люся. Ты сейчас помоешься, а потом ляжешь спать. Мы с тобой оба сильно устали.

Она посмотрела на него и заплакала.

— Перестань, — скомандовал он. — Залезай в ванну. Раздевайся и залезай.

— Ты меня очень ненавидишь?

Тогда чтец наговорил ей много хороших, ласковых слов и ушел, прикрыв дверь. Из чемодана он достал старенькую застиранную ковбойку, покрутил в руках и метнул к Люсиному креслу. Он снова давился, и пот выступал на лбу, стекал к подбородку, но мужество не оставляло его. Он заходил в ванную споласкивать ковбойку, и Люся вымученно улыбалась ему из воды.

— Не смотрю, не смотрю, — ворчал он и действительно не смотрел и не видел. Наконец, расстелив постель, он улегся с сигаретой, натянув на себя красивый бежевый свитер, пахнущий лосьоном; окна не закрыл. Внюхавшись в воздух, чтец нашел, что воздух вполне благоприятен и можно спать. Он докурил сигарету и задремал.

Проснулся он от прикосновения Люсиной руки. Она сидела в темноте на краешке кровати и гладила чтеца по волосам.

— Ложись, — улыбнулся ей сонный чтец, двигаясь к стенке, — холодно ведь — простудишься.

— А командированный не придет?

— Дурочка! — улыбнулся чтец. — Он остался в черновике. — Она легла, прижавшись к нему крупным телом.

— Ты такой добрый, — сказала она, — такой добрый…

Чтец смущенно потер пальцем переносицу, раздумывая над тем, способен ли он на еще один добрый подвиг. Нет, решил он, не очень веря в себя, так будет лучше, так будет правильнее — без грустной попытки…

— А как же ты все-таки узнал, как меня зовут? — спросила Люся.

— Да ведь твое приглашение на почту было подписано: ЛЮСЯ.

— Это Наташка послала записку, даже мне ничего не сказала, — сказала Люся.

— Я думал, что меня побьют на почте, — признался чтец. Он рассказал про другие записки. Люся приняла сторону чтеца и возмущалась.

— Это наши мальчишки с ума сходили от нечего делать. Нас в обязательном порядке заставили тебя слушать…

— Я так и подумал, — сказал чтец.

— А Наташка все-таки — гадина… — Она помолчала. — Знаешь, мы связаны с ней одной тайной.

— Любовная тайна? — участливо спросил чтец.