Пучеглазый
Шрифт:
Хелли хватило терпения любезно ответить:
— Да. Я еще здесь, Лиз. Честное слово.
Лиз опять постучала. Можно подумать, мы два шахтера, оказавшихся в завале, и нас разделяют тонны обрушившейся породы. И никому бы и в голову не пришло, что, если бы Лиз перестала — хоть на миг! — грохотать дверной ручкой, а просто потянула ее — дверь бы открылась.
Я уже набрала в легкие воздуха, чтобы проорать ей:
— Убирайся, Лиз!
Но тут вмешалась Хелен:
— Знаешь что? Займи мне место в столовой, чтобы мы сели рядом. А я через несколько минут выйду.
Ловко придумала.
— Ладно, Хелли! Увидимся за обедом!
Наконец-то грохотание прекратилось. Внезапно в шкафу стало очень тихо.
— Продолжай, — попросила Хелли. (Пожалуй, слишком повелительным тоном. «Ого, да ты уже раскомандовалась!» — подумала я.) — Быстрее. Продолжай рассказ. Что произошло, когда Джеральд появился на пороге с букетом в руках? Простила его твоя мама, или Старая Бедная Сарделька угодила в Великое Оледенение?
Я вылупилась на Хелли Джонстон, насколько это возможно было сделать в кромешной темноте. Так значит, Пучеглазый превратился для нее в Старую Бедную Сардельку? Ну и ну! Если она по доброте душевной за одно утро сумела превратить Джеральда Фолкнера в объект нежнейшей симпатии, то есть надежда, что не пройдет и двух недель, как Жабьи-Ботинки, прокравшись в дом через заднее крыльцо, обнаружит у себя на шее руки Хелли, обнимающие его в радостном приветствии. Моя миссия, похоже, была почти выполнена. Это оказалось проще, чем представлялось сначала.
Хорошо. Не стоит медлить в двух шагах от цели. И я принялась рассказывать дальше.
Великое Оледенение? Великое Оледенение? Знаете, что я вам скажу: попробуй Джеральд Фолкнер только приблизиться к нашему дому, его ожидало бы не Великое Оледенение, а настоящая Вечная Мерзлота. Хорошо, что он не предпринял подобной попытки. На его серебристых волосах повисли бы сосульки прежде, чем он успел бы добраться до коврика у нашего порога, где все еще, возможно, красовалась бы надпись ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, утратившая, впрочем, всякий смысл. Не думаю, чтобы я хоть раз прежде видела у мамы столь кислую мину, как та, с какой она извлекала из плиты жалкие сморщившиеся котлеты и почерневший горох, простоявшие там всю ночь.
— Послушайся моего совета, Китти, — сказала она мне с налетом загадочности, но с явной язвительностью. — Никогда не путай мужское внимание к твоему физическому здоровью с желанием поддержать тебя в чем-либо другом.
— Хорошо, мама, — согласилась я. (Я уже была научена горьким опытом: с ней лучше не спорить, когда у нее мешки под глазами.) — Ты что, не спала?
— Спала, — рявкнула она, откидывая с лица сбившиеся пряди. — Конечно, спала. Отчего бы мне не спать, скажи на милость? Ясное дело, я спала как убитая всю ночь. С чего это тебе взбрело в голову, что я не спала?
На том и порешили.
Какое наглое вранье! Я так рассердилась, что хлопнула дверью и ушла в школу. Родителей ничем не проймешь! Если они решат, что тебе не стоит чего-то знать или слишком по этому поводу беспокоиться, то ты ничего и не узнаешь, и никаких чувств у тебя нет — все проще простого! Когда мама влюбилась в Пучеглазого, то вовсе не замечала, что я его терпеть не могла, что у меня от него по всему
А потом — бац! Только потому, что он разок осадил маму тем вечером, ему отныне отказано от дома. И снова мама не желает считаться с чувствами других. Ни с Джуди, которая, засунув палец в рот, сидит на диване мрачнее тучи, держа Флосс на коленях. О, нет! Нет, эта печальная маленькая девочка не может быть Джуди: ведь если признать, что это все же он, то придется признать и то, что она действительно тоскует по близкому и дорогому ей человеку. А мама решила, что его больше не существует.
— Послушай, мама, — говорит Джуди, врываясь в кухню каждое второе утро, — Джеральд прислал мне новую открытку!
— Джеральд? — (Вы узнаете этот тон: Джеральд? Какой такой Джеральд? Разве ты знаешь кого-то по имени Джеральд?) Ни малейшей попытки подбодрить такую тихоню, как Джуди, чтобы она наконец-то призналась, как по нему скучает.
Я просто взъярилась. Это же несправедливо! В конце концов Джеральд ведь не только мамин знакомый, и не ей одной решать, звать его или прогонять. Джуди тоже к нему привязалась, как ни крути. Они много времени проводили вместе. Он помогал ей готовить уроки. Одной бы ей не справиться. Можно сказать, что он в какой-то степени даже заменил ей отца. Знаешь, в тот день, когда я, войдя в гостиную, застала Джуди за тем, что она пыталась сама себе читать биржевые новости, шевеля губами и водя пальцем по строчкам, чтобы не сбиться на огромной странице, я чуть не расплакалась — честное слово!
И мне, сказать по правде, тоже его недоставало. Сперва мне не хватало лишь всяких мелочей: ярких шипучих напитков, коробок шоколадных конфет, мгновенной починки батареи в комнате, стоит ей только забарахлить — всего такого. А потом, когда прошли неделя за неделей, мне стало не хватать совсем другого — хорошего маминого настроения, оттого что кто-то стоит рядом и неустанно твердит ей о своем восхищении. И пусть она несколько раз вызывала беднягу Саймона из резерва (особенно на той неделе, когда Джуди начала проходить умножение десятичных дробей), но это было совсем не то. А как же иначе? Саймон милый, но он не Джеральд.
Я знаю: мама тоже скучала по Джеральду. Я это видела. Иногда я замечала, как она стоит, уставившись на телефон. Однажды я даже увидела, как она просидела у аппарата полчаса, не решаясь снять трубку и набрать номер. Но ни разу не сдалась. Даже тем субботним утром, когда я сказала ей, что иду в библиотеку, и по ее упавшему голосу догадалась, что она вспомнила, как когда-то гонялась за мной вокруг кухонного стола, смеялась и пыталась вырвать у меня читательский билет, а Джеральд поймал ее и обнял.