Pticy
Шрифт:
– Ты меня слушаешь? — спросил он.— Должен сказать, что такое случается не каждый день.
Конечно,— ответила Хеге.— Я слышу каждое слово, если хочешь, могу тебе все повторить.
В то мгновение Маттис даже не думал, как грустно, что он больше не увидит девушек, именно неповторимость этой встречи и придавала ей особый блеск.
Он продолжал рассказывать. Чего только не произошло с ним и этими двумя девушками. Хеге слушала с довольным видом, Маттиса немного злило, что спицы ее движутся как ни в чем не бывало. Она никогда не вязала по воскресеньям,
– Отложи, пожалуйста, свою кофту.
– Это еще почему?
– Потому что сегодня вроде воскресенья. Для меня.
Хеге опустила кофту на колени и стала слушать. Он как раз дошел до самого важного. Исполненный благодарности, он повторял ей прощальные слова Ингер и Анны:
– Мы никогда не забудем эту прогулку, сказали они. Пер или Маттис, нам это совершенно безразлично, сказали они.
Нет, Ингер и Анна больше не плавали по озеру. Но Маттис теперь дышал как будто совсем другим воздухом. Он чувствовал себя более уверенно, уверенней шел по дороге и совсем иначе входил в лавку. Он видел по лицам, что о случившемся знают все. Первые шесть человек сделали свое дело, остальное получилось само собой.
Теперь в лавке все было по-другому.
Взвешивая маленький пакетик кофе и глядя на весы, лавочник равнодушно спрашивал:
– Ты сегодня опять был на озере?
– Нет.
Маттис тоже говорил коротко и равнодушно, хотя в нем все смеялось. Так и следует говорить о важных вещах. Пусть этот же лавочник говорил кое-что у него за спиной, стоит ли обращать на это внимание. К тому же Маттис больше не покупал себе леденцов — зачем ему теперь леденцы? Он выходил из лавки с сахаром и кофе, словно был лесорубом, работающим в глухом лесу.
Однажды он спросил, правда ли, что Ингер и Анна уже уехали—он встретил людей из той округи и, набравшись храбрости, спросил у них об этом. Да, уехали. Каникулы у них уже кончились.
24
Вместо девушек явилось ненастье, которое пол-лета милосердно обходило их стороной. Рано или поздно оно должно было явиться. Оно началось на четвертый день после прогулки по озеру. Рано утром.
Маттис заметил это, как только вышел из дома: воздух был словно налит свинцом, тут было не до шуток. Темное неподвижное небо. Правда, при таких тучах все могло ограничиться просто дождем, но... Маттис сразу ощутил эту же свинцовую тяжесть в своем теле, и ему стало ясно, что его ожидает. Разум словно покинул его. Он внимательно следил за лицом Хеге.
Она делала вид, будто ничего особенного не происходит.
– Неужели ты не видишь? — вырвалось у него наконец.
– А что? По-моему, все как обычно,— ответила она, прибирая в доме.— А ты что-нибудь видишь?
– Грозу.
– Глупости.
Маттис то и дело выбегал на крыльцо.
Он припомнил множество разных примет, которые собрал за все эти годы, когда ему приходилось прятаться от грозы. Самой верной была свинцовая тяжесть в воздухе и в
– Не бойся, никакой грозы не будет,— попробовала успокоить его Хеге.— Скоро тучи разгонит, и вся твоя гроза пройдет мимо.
– Сегодня ты меня этим не обманешь,— ответил он.— Такого страшного предгрозья я еще не видел.
Только он произнес эти слова, как в отдалении тихонько заворчал гром. Он заворчал словно во сне, но достаточно грозно. Маттис вспыхнул:
– Слыхала?
– Ну и что? Может, больше ничего и не будет. Ты не бойся,— сказала Хеге.— Останься на этот раз в доме, вот увидишь, все обойдется.
– Будет гроза, это так же верно, как то, что ты сейчас моешь посуду. Слушай!
Громыхнуло во второй раз, уже сильнее,— так всегда и бывало.
– Ты все-таки еще подожди,— сказала Хеге.
– Лучше идем вместе со мной,— попросил Маттис, беспокоясь все больше и больше.
– Никуда я не пойду. И ты не ходи.
Но в таких случаях Маттис был глух ко всем уговорам и добрым советам. С посеревшим лицом он уже бежал к своему убежищу. Самым надежным местом была уборная. Маттис слыхал множество рассказов о том, куда ударяет молния, однако никогда не слыхал, чтобы молния ударила в уборную. Как ни удивительно, но ведь это так.
Прежде чем он успел добежать до уборной, раздался третий удар, уже совсем близко. Кругом было неестественно тихо. Птицы умолкли. Единственное, что он услышал,— жужжание большой синей мухи, пронесшейся мимо в наэлектризованном воздухе.
Маттис заперся в уборной.
Ждать пришлось недолго, вскоре гроза разразилась по-настоящему. За стеной тихо и злобно прошипела молния. Закрыв глаза, Маттис съежился и считал — один, два, три,— наконец загрохотало. Он заткнул уши, стараясь просунуть пальцы поглубже, и шевелил ими, чтобы хоть немного заглушить ужасный грохот. Но если гроза была сильная, это не помогало.
Вот оно! Слушай…
Последовал неистовый раскат.
А Хеге там, среди этого грома.
Что она сейчас делает? Неужели даже в такую минуту она сидит и вяжет свою кофту? Под это шипение молний? Нет, невозможно. Неужели она ничего не соображает?
Гроза усиливалась. Дождь еще не начался. Это были первые, самые страшные минуты грозы. А вдруг сегодня старые приметы уже не действуют, а вдруг уборная перестала быть надежным убежищем?
Когда-нибудь ведь должен наступить такой день. Рано или поздно он все равно наступит.
Здесь тоже небезопасно.
Маттис яростно крутил пальцами в ушах. Шипение и грохот раздавались теперь одновременно. Сейчас, сейчас, говорил он себе, ослабев. Один, два, три. Он считал не сколько длится промежуток между молнией и громом, а секунды, которые ему оставалось прожить. Один раз ему даже показалось, что сама земля содрогнулась. Потом хлынул дождь. С каждой грозой мне все страшней и страшней, думал он, это потому, что гроза становится все опасней.
А Хеге сидит в кухне и ни капельки не боится. Сидит себе и ничего не боится.