Птицы
Шрифт:
— К сожалению, мы не можем ждать окончания бури, мистер Карран, — сказал Птицелов. — Как и сообщения от мисс Коллн. Вы отправляетесь со мной. Нас с вами ждет работа…
Он обошел стол, взялся за две ручки по его краям и покатил его к двери. Колесики натужно заскрипели.
— Куда… куда вы меня тащите?
— Вы скоро узнаете, мистер Карран, — ответил Птицелов. — Мы отправимся туда, куда нельзя попасть, имея дурные намерения. Вы — единственный здесь, кто не имеет таких намерений, и поможете мне открыть дверь…
Толкая перед собой стол, он покинул
Добравшись до него, Птицелов дернул рычаг под лежаком. В тот же миг заработали шестерни и пружины, и стол медленно поднялся в вертикальное положение. Карран захрипел, но ремни крепко его удерживали.
Закатив стол в кабинку, Птицелов запустил лифт.
Вскоре мучитель и его пленник оказались на первом этаже маяка. Здесь горел свет и было шумно. Шли последние приготовления перед отправкой. К входной двери маяка гармошечной пуповиной приросло то, что невежды презрительно называли штормовым трамваем. По соединительному проходу сновали люди Александра Уолшша, занося в салон ящики с химрастопкой и оружие… много оружия.
Гораций Горр и Корнелиус Фергин заключили сделку с одним из наследников старого господина Уолшша. Александр был готов пойти на что угодно, чтобы обставить своего брата Герхарта в борьбе за отцовское наследство. И Птицелов с Портным предоставили ему такую возможность. Когда Герхарт Уолшш лишится своего пленника, все его планы пойдут прахом… и это лишь малая доля того, что этот мерзавец заслуживал за то, что держал Круа Гелленкопфа в заточении.
Птицелов вернул стол в изначальное положение и покатил его по проходу. Показавшийся из бурехода Гораций Горр поспешил к нему на помощь, и вдвоем они затащили стол в салон.
Оставив его в простенке между забранными глухими створками иллюминаторами, компаньоны уселись в глубокие кожаные кресла.
Опустив к себе медный рожок на длинной тонкой трубке, Гораций Горр сообщил в него:
— Капитан, мы готовы выдвигаться!
Из вещателя раздался трескучий голос капитана:
— Понял вас, сэр. — После чего прозвучала команда: — Внимание, экипаж бурехода! Всем подняться на борт! Мы отчаливаем! Готовность две минуты!
Люди Александра Уолшша поспешили занять пустующие кресла. Шесть членов экипажа пристегнулись ремнями и прильнули к окулярам перископов в носовой и кормовой частях бурехода. Дюжина стрелков заняли места вдоль бортов — они также закрепили себя ремнями.
— Задраить люки! Опустить переборку!
С режущим уши лязгом металлическая дверь закрылась.
— Отцепка по команде! Три! Два! Отцепляемся!
Гармошка прохода сложилась и приросла к борту с наружной стороны.
— Поднять якоря! Поднять буреход на ноги! Носовая пара! На три единицы!
Загремели цепи, и махина вздрогнула. Мигнул свет, а затем буреход качнулся, нос его медленно приподнялся.
— Бортовая пара! Три единицы!
Ноги в средней части бурехода пришли в движение, и он слегка выровнялся.
— Кормовые! Три единицы!
Когда выдвинулась и задняя пара ног, буреход полностью
— Тихий ход! Курс на Гротвей! — приказал капитан, и махина, кренясь из стороны в сторону, двинулась сквозь бурю.
Гораций глянул на своего друга.
— Ты готов, Корнелиус?
— Я готов. Скоро… уже скоро мы добудем Черное Сердце и зажжем маяк.
— И тогда этот город изменится навсегда, — закончил Гораций.
— Сколько нам нужно, чтобы добраться до Фогельтромм?
— Капитан сказал, что, по его расчетам, около двух часов.
— Разбуди меня, как преодолеем границу Гротвей.
Корнелиус Фергин, Птицелов, опустил голову и закрыл глаза, словно заснул. Но на самом деле он думал.
Думал о женщине-не-птице, о странном докторе и еще, хоть и запрещал себе это, думал о мальчишке с взлохмаченными синими волосами.
А буреход тем временем, сотрясаясь под ударами непогоды и переставляя свои шесть громадных механических ног, медленно пробирался через бурю, с каждым шагом приближая этот город к роковому событию, которое, как верно заметил Гораций, навсегда его изменит. Маяк будет зажжен. И тогда они увидят… все увидят…
Оставалось около двух часов…
Изящный воздушный экипаж летел над городом. Винты с жужжанием вращались, снег, словно боясь прикоснуться к бортам цвета полированной кости, облетал его, и экипаж несся будто в невидимом стакане.
В иллюминатор, лениво придерживая рукой полосатую шторку, глядел джентльмен, с виду, лет сорока — бледный, с точеными, даже островатыми чертами лица и вздыбленными иссиня-черными волосами, собранными в прическу, похожую на луковицу. На джентльмене был дорогой костюм под цвет волос: самым примечательным в этом костюме было нечто, вроде сюртука, но длинного, настолько, что его полы стелились до самого ковра, который лежал перед удобным кожаным сиденьем.
Глядя в иллюминатор, джентльмен, курил трубку в виде резной и носатой не-птичьей головы, выдыхая облачка полосатого черно-белого дыма. И его ничуть не смущало, что город был сплошь погребен под бурей — о, пассажир воздушного экипажа прекрасно видел все сквозь нее, правда ему для этого приходилось использовать костяной с золотыми ободками театральный бинокль, судя по виду, из того же комплекта, что и трубка.
— Давненько! — усмехнулся джентльмен. — Давненько я здесь не был. Сколько там лет прошло, Грабовски?!
Хмурый тип в круглых очках и клетчатом котелке, сидевший за рычагами и управлявший экипажем, пробурчал:
— Да кто ж считает, сэр?
— И верно! Время… его так переоценивают! Но ты не спросишь меня, к чему я заговорил о годах, Грабовски?
— К чему вы заговорили о годах, сэр? — со вздохом проговорил Грабовски.
— О, рад, что ты спросил! Я к тому, что давненько здесь не был.
— Вы же с этого и начали, сэр, — напомнил Грабовски.
— Ну да. Мне просто любопытно, понимаешь?