Птичий грипп
Шрифт:
– Контроль за всеми нужен.
– Кто еще? Шурандин-писатель? Или не надо? Я им больше вашего интересовался.
– Чуял, значит.
– Что чуял?
– Тема тут на него пошла, я тебе потом объясню.
– Ну, Шурандин со своими дружками – они кто? Творческие люди, интеллигенция, витают, порхают. А власть что делает? Чуть не так – автобус с ОМОНом, в кутузку, под пресс, обыск в квартире. Русский писатель клеймит власть и традиционно сует свой нос в дверь власти. Власть ему – бац! – по носу дверцей… Власть привечает других, заметил? Движение «Ниша». Яковенко. Этому Яковенко по фиг, как плясать. Согнал семьдесят тысяч полусонных детей –
– Была команда. Туда не лезть. Интересы государства, – сухо проговорил Ярик.
– Да я ничего… Ты меня так не отчитывай. Я, может, и догадываюсь, у них я заметил странности…
– А ребят из «Ниши» ты зря поливаешь, – оборвал Ярослав. – Они нам крупно помогали. Мне что, этих пидоров-экстремалов самому по подворотням вылавливать? С Яковенко поговорили, он сразу понял, нанял фанатье. Тоже уроды, но хоть не политические. Он им бабла отвалил немного, глядишь – там вломили, тут порюхали. Мы не при делах. А у революции силенок поубавилось…
– Знаю, знаю. – Степан неопределенно хихикнул. – Ты еще сочок обещал.
Ярослав сполоснул чашки, вынул из холодильника пакет, открыл, налил красной томатной гущи.
– Ты сейчас этих революционеров так красиво нарисовал. Стихами просто. А теперь объясни, чего сам не с ними? Ну, кроме бабосов… По идеям они тебе чем плохи?
– А ты?
– А я на них в Чечне насмотрелся. Мечтатели, джигиты, свободу – народу… Шестнадцать лет, шпонтик мелкий, шерсть только пробивается. Ночью бомбу заложил. Или горло нашим пленным режет. Я этих романтиков бил с особым цинизмом. Я их с дерьмом мешал. Прав?
Степан ответил не сразу.
– Прав.
– А обоснуй мне, почему я прав… Только красиво обоснуй. С нашей теперь уже колокольни.
Степа задумался.
– Ты прав, когда их пытаешь, и я прав, когда их сдаю тебе, потому что Россия – страна необычная. Мы страна, где после победы любого мечтателя опять миллионы душ будут загублены. Сейчас постепенно что-то налаживается. Чинуши воруют, олигархи нефть сосут, от чурок черным-черно, народ мрет. Но что-то невидимое поменялось. К лучшему. Какие-то весы сместились. Это мечтателей становится меньше. И больше обывателей. Тех, которые детей растят, работают, начинают зарабатывать. Мы с тобой, Ярослав, заняты делом странным. Кто нас рассудит? Я тебе одно скажу: мечтатель – враг народа, потому что народ – обыватель. И наконец-то наша, наша обывательская вера пробуждается!
– Бля-а, Степан!
– Бля! Давай бухнем!
– Давай воздержимся!
Неверов смиренно хихикнул.
– Яр, – позвал он. – Сок кончился.
– Воды из-под крана налей.
– Хороший ты мужик.
– Пей давай из-под крана, умник! Ты правда парень толковый. Ты нам реально помог. Как, девочки водятся?
– Регулярно.
– Ты смотри, чтоб какая стерва не оженила.
Хозяин поставил чайник.
– Извини, Яр, вопрос деликатный: а ты сам как с этим делом?
– Вызываю. И на халяву есть одна. Соседка. У нее ребенок маленький, а муж ушел. Я теперь, Степа, проще стал. Раньше по жене убивался. Сейчас отлегло. Я ее уже забыл, иногда голос вспомню. А в общем забыл! Зато квартира от нее досталась. И я тут царь. Хочу бухаю,
– Все же грязная работа наша.
– Ты про че?
– Ну, допустим, внедряюсь я к тем же скинам…
– Так.
– Ну, и идем мы на дело. Электричку акционировать. И понятно, что брать их пока рано. Это че значит? Они при мне невинного чурку убивают. А я? Вроде соучастника.
– Это, Степа, называется оперативная разработка. Малую кровь надо посмотреть, ты как хотел? Чтоб потом большой крови не было.
– С Огурцовым та же хреновина. Я вам сливаю: идет громить Рублевку. Вы мне: иди с ним, запоминай, кто будет…
– Я понял. Тебя другое мучает: почему ты так собой рисковал, а ни хрена особенного за это не получил? Верно?
– Да при чем здесь это!
– Не надо. Понял я. И я тебе отвечу: я сам знаешь сколько раз шкуру подставлял. Ну и где моя звезда героя? Меня эти, которых я допрашивал, ты в курсе, как нежно любят? Где гарантия, что они завтра меня из-за угла не грохнут? Бывает, ночью проснешься и не понимаешь: живой? мертвый? что было раньше? где ты? сколько времени? может, тебя уже убили и ты на том свете? А твоя, Степа, где звезда?
– Брось, Ярослав. Пьяный, что ли?
– Сам ты пьяный. Ты всем рисковал. Когда в Грозный ехал, когда к этой твари в вагон подсел и с ней контакт навел, и она у тебя жила. Да тебя за это озолотить мало! Судят тварь до сих пор…
– И сколько дадут Луизе?
– Нормально дадут. Ее на зоне прикончат. Там их, чехов, кончают. Впаяли срок и кончили.
– Луиза красивая…
– Тварь она была. Если б она прознала, что ты наш, она бы тебе яйца отрезала, пока ты там с ней спал. Мы хату пасли, наружка-фуюшка, но тебя-то внутри хаты упасти не смогли бы. А если тебя бы скины разоблачили? А Воронкевич? Узнай он, что Ирку эту, которая его СПИДаком заразила, ты нам сосватал?
– Виноват я, – вдруг серьезно сказал Степан. – И вообще, не знаю, чего они все хотят. Какой-то пожар их вперед гонит! Но они умеют верить, а я нет… По совести надо поступать, а я… Если честно, не любил я раньше всяких вожаков. А сейчас – жалею их. Виноват я кругом.
– Виноват? Работа это, – отмахнулся Ярослав. – Опять бредишь, а я тебе про Ирку толкую, до сих пор поверить не могу: неужели такие бабы бывают? Хуже чеченки. Сама труп. И за какие-то три штуки зеленых согласна другого угробить. Она шизанутая была. Ее ведь какой-то нацбол заразил, челябинский, после их съезда. Вот она мстить хотела как угодно. А я ее где-то понимаю. Цветущая девка. И на тебе: марш в могилу. Но все равно она Воронкевича по-маньячному заражала! Когда он о презервативах заикнулся, она кипеш подняла, грозилась: уйду и никогда к тебе не вернусь, типа у нее на резину аллергия. Нарочно даже губу себе лопнула, а потом в поцелуе ему губу укусила, чтоб их кровь смешать. Это она мне все докладывала! Ладно. Земля ей пухом… Тут еще одно дельце было…
– Говори.
– Да говорю! Значит, Степа, считаешь, загнулись гады?
– Ясен пень.
– А у нас, – Ярослав медленно чесал затылок, – есть другая информация. «Враг ранен, но буянен», – как выражался мой старый препод в академии. На весну решили они все собраться, птички. Коммуняки, либералы и нацболы. И Шурандин вроде, писателишка, их всех надоумил. Будет у них Комитет революции. Знаешь?
– Впервые слышу.
– На ушах сидим. Короче, Степ, ты это… завяжи себе узелок на память. То бишь весна придет, оно всплывет, и мы тута.