Птица
Шрифт:
— Умираешь? — спрашивал он. И сам же отвечал: — Ничего, брат, не умрешь!
Тайным чутьем внутренне здорового человека он знал: пройдет!
— Пошли на танцы! — услышал он голос Миши Сироткина. (Сироткин обращался к Люсе.)
— Как все, так и я, — ответила она.
— Нет, я тебя приглашаю…
Что-то в ее лице, продолжавшем оставаться неподвижным, забеспокоило Алексея, но он не решился прервать ее диалога с избранником. А потом началось то, то самое, отчего она оказалась в карете «скорой помощи», и все это напоминало дурной сон.
Люсина мама похожа на цыганку: черноглазая, белозубая, веселая. Бывало, если что — поплачет, а потом засмеется:
— Эх, завьем горе веревочкой!
И — в гости. К подружкам. Дочка почти взрослая, а у нее, как у девчонки, подружки. И все с шумом, все с прискоком. Отец, бывало, перехватит ее на бегу, раскружит:
— Ох ты, кочевница, горе мое сладкое!
Так и скажет: «Горе сладкое».
Отец!
Мать рывком да криком, а он, бывало, посадит Люську на колени (это когда она еще маленькая была) и качает. И придумывает:
Дочка — птичка,Мамка — птичка,Баба Вера —птичка, птичка…Люська зальется смехом, в ладоши захлопает:
— Дальше! Дальше! Про себя спой!
Он подумает и доскажет страшным шепотом:
Даже папка — тоже птица,Васька-кот его боится.Люська кинется ему на шею, и он обнимет ее, и оба рады, будто что-то соединило их.
Голос у отца теплый, руки добрые, а глаза — большие, серые, чуть навыкате, и все в них меняется: и цвет, и выражение. А уж если возьмет гитару… «Степь да степь кругом…» И опять Люська вместе с ним, и роднее человека нет.
Люся не любит думать об отце. Он предал.
Это ведь с матерью они поссорились, а ушел он ото всех. И как это вышло, даже не понять. Мама, конечно, виновата. Разве так командуют? Ну хорошо, она устает на работе в своей парикмахерской: всю смену не присядет. Вернется — он ей сам и ужин подаст, и таз с водой для ног. «Нюрочка, Нюрочка». А что ж она-то ему сроду не подала? Все баба Вера да Люська. А только команды:
— Хватит тебе на грузовом шоферить. Так и от дому отобьешься. Сутками тебя
Ну ладно, сдал на таксиста, стал по Москве ездить. И опять:
— Не надоело извозчиком быть? Сдал бы на механика. И деньги мне твои не нужны. Таксисты — самый народ разбитной. Ездила. Знаю. Так и заговаривают, так и поглядывают на тебя в зеркальце.
А уж если выпьет… Он последнее время выпивал. И опять же тихий. Придет, голову наклонит, сядет на диван да там и заснет. Никакого скандала или чего, а мать завела так: он заснет, а она — из дому вон. Наказывает. Вот и наказала. Сперва ушел к своей сестре замужней, письма писал. Мать не показывала, но Люська раз увидела у нее в сумочке конверт. Адрес его почерком. Вынула тайно, прочитала. Отец писал странно: я, мол, виноват, не знаю, хватит ли твоей любви, чтобы простить. Если простишь, вернусь. Ну и о Люсе: береги, не говори обо мне плохо.
А мать вообще ничего не говорила. И не плакала. Только вся почернела. И Люся, хоть и знала, что мать с ней, пятнадцатилетней, не захочет советоваться, заговорила сама: ведь не чужая же она в доме! Заговорила, а ответа нет. Рассердилась. Заплакала:
— Ты, ты виновата! Выжила! Такого человека. Хоть бы обо мне подумала!
— Нечего, дочка, о нем жалеть. У него семья другая.
Тут Люська и прикусила язык.
На стене висела фотография: отец и мать, молодые, сидят рядом, а на руках у них маленькая Люся. Глаза у нее в пол-лица, рот — будто дырочку проткнули, верхняя губа капризно вздернута, волосы до плеч и широкий бант над головой. В то время ее называли «Птица». Она даже имени не знала. Бывало, спросят:
— Девочка, как тебя зовут?
А она:
— Птица.
Так вот взяла она от этой карточки и отстригла ножницами человека, который сидел слева и этак ласково держал ее поперек живота, чтобы не вертелась и не убегала. Вместе с этим человеком отрезался кусок ее щеки и часть банта. А держащая рука осталась. Так что вся карточка получилась нелепая, и пришлось ее со стенки снять.
Мама ничего не сказала. Стрельнула сердито черными глазами, качнула головой, и все.
Она стала еще резче, мать, и почти не бывала дома. Кинет, уходя:
— С работы к Танюшке пойду.
И старалась не глядеть на Люсю. Может, потому, что та была похожа на отца.
А в Люсе будто разбилось что-то. Доброе, ласковое и… растяпистое что-то. То, бывало, к любому подойдет, поможет…
— Вы за хлебом, теть Кать? Давайте сбегаю. Я как раз иду.
Или:
— Завтра отец на своей таксишке обедать приедет, так не расходитесь, ребята. Обещал до лесу подвезти. А обратно — сами.
А теперь — нет. Теперь никаких этих сантиментов. Особенно первое время. И разговоров никаких. Чтобы чужие не спросили об отце.
Но вот уж почти три года прошло. Поутихло немного. Отца старалась не встречать. Мать утром буркнет:
— Из школы прямо домой приходи, отец к тебе явится.
— Ой, мамочка, у меня собрание.
— Как знаешь. Мне-то что.
Он потом и приходить не стал. А скучала — ну прямо хоть воем вой. И карточку склеила и в свой стол положила: то было раньше, то был ее отец. А тот, что теперь, — чужой человек, и видеть его нечего. Спросила однажды:
— Бабушка, у меня, может, уж и братишки с сестренками есть?