Птица солнца
Шрифт:
Хай начал с просяного хлеба, обмакивая его в масло и мед, потом ел больших копченых и соленых озерных лещей, а когда приказал принести жареную утку, остро пахнущую диким чесноком, вся компания посмотрела на него с благоговением. Хай разорвал утку на куски и стал с довольным выражением есть: он ревниво относился к своей репутации.
Филон выразил общую мысль, воскликнув:
– Великий Баал, ты оскорбляешь не только свой желудок, но и мой. – И, согнувшись, заторопился к борту.
– Он прав, – впервые рассмеялся Ланнон. – Ты как ребенок,
– Он вскормлен на красном зенгском вине, а зубы точил о лезвие своего топора.
– Если бы озеро было полно вином, он осушил бы его и мы смогли бы перейти вброд.
Хай подмигнул им, как озорной гном, и отломил от утки другую ножку.
К середине утра они добрались до мели, и Хаббакук Лал прошел на нос, чтобы провести корабль по узкому каналу. Водный гиацинт, папирус и десятки других растений угрожали перекрыть дорогу жизни Опета. Работавшие в канале лодки отошли к берегам, и десять больших кораблей проследовали мимо них на серебряных крыльях. Надсмотрщики-воины, воздевая сжатые кулаки, приветствовали флаг Барки на мачте флагмана, но отряды рабов, обреченных пожизненно сражаться с озерными растениями, стояли молча, и глаза у них были терпеливые, как у домашней скотины.
Ближе к Опету стали встречаться рыбачьи лодки; с них свисали сети, полные рыбы, блестевшей серебром, как пойманные звезды, а над лодками белым крикливым облаком вились чайки. На горизонте темно-красной цепью показались холмы, и все собрались у борта, радуясь возвращению домой.
На рулевой палубе Мурсил, глава охотников, подошел к Ланнону и преклонил колени.
– Ты посылал за мной, государь.
– Да, и за пигмеем.
– Он здесь, царь.
– Я обещал тебе награду. Назови ее.
– Мой господин, у меня три жены. И все три алчные.
– Золото?
– Если пожелаешь, мой господин.
– Хай, напиши приказ в сокровищницу на пять пальцев золота.
– Пусть тебе всегда светит Баал!
– А пигмей?
Мурсил подозвал маленького желтого бушмена, и Ланнон с интересом осмотрел его.
– Как его зовут?
– Ксаи, мой господин.
– Он понимает язык?
– Нет, господин, он говорит только на своем примитивном языке.
– Спроси, чего он хочет. Может, свободы?
– Он не понимает, что такое свобода. Он как собака, о великий. Лиши его хозяина, и ты лишишь его смысла жизни.
– Спроси, чего он хочет.
Мурсил и бушмен довольно долго говорили на птичьем щебечущем языке, прежде чем охотник снова повернулся к царю.
– Странная просьба.
– Назови ее.
– Он хочет охотиться с убийцей Великого Льва.
Ланнон посмотрел на бушмена, который улыбнулся ему с невинной искренностью ребенка.
– Он считает, мой господин, да простится мне моя дерзость, – Мурсил вспотел, он ерзал и чувствовал себя неуверенно, – он считает тебя богом и хочет принадлежать тебе.
Ланнон взревел от смеха и хлопнул себя по бедрам.
– Да будет так. Он назначается
«Мне достаются все бездомные и калеки», – огорченно подумал Хай. Его дом кишел ими; когда у него собиралось достаточно золота для покупки сладкой молодой рабыни, оно уходило на других, слишком старых или больных, чтобы оправдать свое содержание, и потому предназначенных хозяином для бассейна Астарты. Ну, по крайней мере пигмею назначено содержание как начальнику охоты, Хаю он ничего не будет стоить.
Покончив с делом, Ланнон повернулся к поручням. На горизонте наконец показался город. Стены храма в свете зари казались красно-розовыми, нижний же город, где стены домов были выкрашены пеплом озерных раковин, сверкал яркой белизной.
Навстречу им из гавани устремился боевой флот Опета. Когда корабли по очереди отворачивали перед носом флагмана, солнце блестело на мечах и шлемах легионеров, отражалась в позолоте острой, как стрела, кормы. Все увидели свежие шкуры, висящие под флагом Барки, и над водой понеслись приветственные крики.
Флагманский корабль первым вошел в гавань. Он по-прежнему шел на веслах. Хаббакук Лал нацелился на каменный причал возле города, где собралась встречающая толпа. Все население города, облачившись в лучшие, самые яркие, одежды, приветствовало своего нового царя ревом, исторгаемым сотней тысяч глоток.
В последнее мгновение Хаббакук Лал резко опустил руку: это был сигнал барабанщику и рулевому. Корабль развернулся, весла зарылись в воду, тормозя, и бок корабля легко коснулся причала. Ланнон Хиканус и его свита сошли на берег.
Первыми Ланнона приветствовали его жены. Их было девять, по одной из каждой знатной семьи, юные благородные матроны, гордые и прекрасные. Каждая по очереди преклонила перед Ланноном колени, впервые называя его «государь».
Хай смотрел на них с болью в сердце. Это были не просто безмозглые рабыни, чье общество ему доступно. Это были женщины в полном смысле слова. Ему нужна такая, с кем он мог бы разделить жизнь, и он пробовал заполучить ее. Он сватался к девицам всех аристократических домов Опета и всюду получал отказ. Дальше его согнутой спины они не видели, и он не мог ставить им это в вину.
Чинность церемонии внезапно нарушили громкие крики «Хо! Хо!»: близнецы вырвались от нянек и побежали по причалу. Не обращая внимания на отца и вельмож, они побежали к Хаю, заплясали вокруг него, дергали за одежду, требовали внимания. Когда он подхватил их на руки, они так целовали его и при этом дрались за его поцелуи, что встреча начала походить на битву. Подбежали няньки и выручили Хая.
Руки Имилце все еще цеплялись за волосы Хеланки, и по сердитому лицу Ланнона Хай понял, что детей ждет наказание и их пухлые мягкие задики скоро покраснеют. Жаль, не в его власти помешать этому.