Птица солнца
Шрифт:
– Конечно, есть шанс, Сал. Я согласен. Всего лишь шанс…
– Где это? – перебила она. – В богатом минералами районе, как ты и предсказывал?
Я кивнул:
– Да, в золотом поясе. Но, может, это небольшое поселение, не больше Лангебели или Руване.
Она победно улыбнулась и снова нагнулась к лупе. Пальцем коснулась стрелки в углу фотографии, указывавшей на север.
– Целый город…
– Если это город, – прервал я.
– Целый город, – подчеркнуто повторила она, – и ориентирован на север. По солнцу. А вот акрополь – солнце и луна, два бога. Фаллические башни – их четыре, пять, шесть. Возможно, целых семь.
–
– Тридцать шесть тысяч! – Сал вскинула голову. – Значит, он огромный! За его главной стеной поместились бы с десяток Зимбабве.
– Спокойней, детка. Ради бога.
– И нижний город за стенами. Раскинулся на много миль. Он огромен, Бен. Интересно, почему он в форме полумесяца? – Она распрямилась и впервые за все время нашего знакомства обхватила руками мою шею. Обняла. – Ой, я сейчас умру от нетерпения! Когда мы туда отправляемся?
Я не ответил – у меня захватило дух, и я стоял, затаив дыхание, наслаждаясь прикосновением ее больших теплых грудей.
– Когда? – повторила она, отстраняясь, чтобы взглянуть мне в лицо.
– Что? – спросил я. – Что ты сказала? – Я вспыхнул, начал заикаться, она рассмеялась.
– Когда мы отправляемся, Бен? Когда начнем раскапывать твой затерянный город?
– Ну, – я обдумывал, как бы поделикатнее выразиться, – сначала отправляемся мы с Лореном Стервесантом. Во вторник. Лорен не упоминал ассистента, так что вряд ли ты полетишь с нами на рекогносцировку.
Салли сделала шаг назад, подбоченилась, зло взглянула на меня и спросила с обманчивой мягкостью:
– Поспорим?
Я спорю, когда есть шанс выиграть, поэтому я просто приказал Салли собираться. Недели для этого слишком много: Салли профессионал и путешествует налегке. Ее вещички уместились в небольшой сумочке и рюкзаке. Самое громоздкое – альбом и краски. Книги мы отбирали вместе, чтобы избежать повторов. Другой габаритный груз – мое фотографическое оборудование, ящики и сумки для образцов – вместе с моим брезентовым чемоданом громоздился в углу кабинета. Через двадцать четыре часа мы были готовы и следующие шесть дней спорили, убивали время, раздражались, вздорили из-за пустяков и все время разглядывали фотографию, которая уже начала утрачивать глянец. Когда напряжение становилось невыносимым, Салли запиралась в своем кабинете и пыталась переводить надписи из Драй Коппен или расшифровывать символы из Виттберга. Наскальные рисунки и древняя письменность – ее специальность.
А я раздраженно бродил по выставочным залам, рассматривал пыль на образцах, прикидывал, как лучше расставить сокровища, заполняющие подвальные и чердачные помещения, подсчитывал имена в книге посетителей, пытался играть роль экскурсовода для стаек школьников – занимался чем угодно, только не работал. И в конце концов отправлялся наверх и стучал в дверь Салли. Иногда в ответ раздавалось: «Входи, Бен». Но бывало и по-другому: «Я занята. Что тебе нужно?» Тогда я шел в секцию африканских языков и проводил час-другой с мрачным гигантом Тимоти Магебой.
Двенадцать лет назад Тимоти пришел в Институт уборщиком. Мне потребовалось полгода, чтобы обнаружить, что помимо своего родного южного сото он говорит еще на шестнадцати диалектах. За восемнадцать месяцев я научил его бегло говорить по-английски, а за два года – писать. Два года спустя он поступил в университет, еще через три
Сейчас Тимоти владеет девятнадцатью языками, включая английский, и он единственный известный мне человек, помимо меня – а ведь я девять месяцев прожил в пустыне с маленькими желтыми людьми, – который владеет одновременно диалектами северных бушменов и бушменов Калахари.
Для лингвиста он исключительно молчалив. А говорит глубоким басом, под стать его огромной фигуре. Росту в Тимоти шесть футов пять дюймов, мышцы как у профессионального борца, но движется он с грацией танцовщика.
Он привлекает меня и немного пугает. Голова у него совершенно безволосая, круглая и блестит, как черное пушечное ядро. Нос широкий и плоский с вывороченными ноздрями, губы толстые, лилово-черные, во рту сверкают крупные белые зубы. А за непроницаемой маской лица в глазах просвечивает сдерживаемая звериная ярость; она нет-нет, да и полыхнет, точно далекая летняя зарница. Есть в нем нечто сатанинское, несмотря на белую рубашку и темный деловой костюм – его обычное облачение, и хотя за двенадцать лет я провел в его обществе немало времени, мне ни разу не удавалось заглянуть в мрачные бездны, таящиеся за этими темными глазами и еще более темной кожей.
Он руководит под моим присмотром отделом африканских языков в нашем Институте. Под его началом состоят пятеро молодых африканцев – четверо юношей и девушка; они уже опубликовали словари семи важнейших языков Южной Африки. А рукописных материалов и звукозаписей у них столько, что работы хватит еще на семь лет.
По собственной инициативе, при моей весьма незначительной поддержке, Тимоти опубликовал две книги, посвященные истории Африки, и вызвал бурю истерических оскорблений со стороны белых историков, археологов и обозревателей. В детстве Тимоти был учеником своего деда, колдуна и хранителя легенд и обычаев племени. Во время обряда посвящения дед загипнотизировал Тимоти и записал в его мозгу всю историю племени. Даже сейчас, тридцать лет спустя, Тимоти в состоянии погрузиться в транс и извлечь из памяти это бескрайнее море фольклора, легенд, неписаной истории и магических формул. За участие в ритуальных убийствах бездушный белый судья приговорил деда Тимоти к смерти, и тот был повешен за год до того, как Тимоти предстояло окончить ученичество и вступить в орден колдунов. Наследство, полученное Тимоти от деда, – это огромный материал, во многом, очевидно, надуманный, по большей части не подлежащий опубликованию как чрезвычайно непристойный и взрывоопасный, зато в высшей степени интересный и пугающий.
Многое из неопубликованных материалов Тимоти я использовал в своей книге «Офир», особенно в «ненаучных», популярных разделах, связанных с легендами о древней расе белокожих золотоволосых воинов, которые приплыли из-за моря, поработили местные племена, добывали золото в копях, строили окруженные стенами города и сотни лет процветали, а потом исчезли без следа.
Я знаю, что Тимоти редактирует информацию, которую сообщает мне, – часть ее по-прежнему хранится в тайне, закрытая такими мощными табу, что он не может делиться ею ни с кем, кроме посвященных. Я убежден, что большая часть этих сведений относится именно к легендам о древнем народе, и не оставляю попыток выведать что-нибудь еще.