Шрифт:
Глава первая
СВЕЧА НА АСФАЛЬТЕ
Была середина июля… тепло и дождливо. Именно из-за дождя сорвалась очередная попытка Купцова замуровать «огневую точку» в заборе. Леня считал, что после истории с покушением он эту тему дожмет наконец-то. Но Брюнет легкомысленно махнул рукой и сказал, что снаряд, мол, дважды в одну воронку не попадает… и вообще, мол, куст шиповника только украшает забор. Потом Брюнет уехал отдыхать в Ниццу. Петрухин посмеялся, а Купцов вспылил:
— Да что же это такое, в конце концов? — сказал он. — Это что же, мне надо? Раздолбайство
— Ну это ты загнул, — сказал, посмеиваясь, Петрухин. — Плюнь, Леня… пойдем, пивка попьем.
Купцов на это ничего не ответил. Пошёл к завхозу и стал его воспитывать: Голубков, мол, велел к его возвращению решить вопрос с дырой в заборе. Кровь из носу!
— А как же, — сказал завхоз бодро. — Закроем вопрос.
И, конечно, ничего не сделал. Когда до возвращения Брюнета осталось два дня, Ленчик наехал на завхоза беспредельно. И — бывают все-таки чудеса! — в тот же день возле злосчастного аппендикса в заборе появилась тележка с кирпичом, цементом и почти трезвым каменщиком. Каменщик выкурил сигарету «Прима», поплевал на брезентовые рукавицы и начал месить раствор…
Купцов воодушевлено потирал руки. — А ты че, начальник, над душой у меня стоять будешь? — спросил каменщик. — Не видал никогда, как стенку ложут?
Купцов засмеялся, сказал, что как «ложут», не видал. Но над душой стоять все равно не будет.
— Ложи, как для себя, — напутствовал он каменщика и удалился, декламируя: «Каменщик, каменщик в фартуке белом. Что ты там строишь? — Тюрьму».
…А чудес все-таки не бывает! Спустя пять минут после того, как Купцов ушел, хлынул ливень. Мудрый каменщик решил, что мокнуть под дождем совсем не обязательно, и спрятался в офисе. Когда спустя сорок минут он вернулся, тележки с кирпичом, раствором и рукавицами уже и след простыл. Купцов сказал:
— Да-а… ложут, голубь ты мой, только болт. Все остальное кладут… Видно, не судьба.
Петрухин ничего не сказал, но пришел в дикий восторг и долго смеялся, повизгивая и хлопая себя по ляжкам. Потом ушел с каменщиком пить пиво. Уходя, поинтересовался:
— Сам будешь это преступление века расследовать или в милицию обратишься?
— Не судьба, видно, — задумчиво сказал Купцов.
Так и остался «приют одинокого киллера» незамурованным. Посередине буйно цвел куст шиповника.
Впрочем, к нашему повествованию это никакого отношения не имеет.
…Была середине июля, тепло, зелено и дождливо. Курс доллара медленно падал. Ленэнерго грозило отключением неплательщиков, а транспортники обещали поднять стоимость проезда в общественном транспорте. Злая прокуратура терзала бедного Гуся, а гордый Гусь бился за свободу слова бескомпромиссно… Вот он какой! Не Гусь прямо, а Буревестник. Впрочем, для нашего повествования это все не очень важно. Это просто некий фон, на котором летом двухтысячного произошли события, легшие в основу нашей повести.
Итак, поехали. В тот самый вечер, когда питерский бизнесмен Голубков вернулся с Лазурного берега, Петрухину позвонил бывший сослуживец и попросил о встрече.
Костя Зеленков за пять лет, что Петрухин его не видел, практически не изменился. Он все так же напоминал голодного
С Зеленцовым Петрухин когда-то работал в одном отделе. Потом Костя ушел в охрану некоего бизнесмена. С тех пор их пути не пересекались. Пару раз Петрухин что-то слышал о нем от общих знакомых… не более того. И вот вчера вечером Костя позвонил, попросил о встрече.
— У тебя дело какое-то, Костя? — спросил Петрухин.
— Да. Дело. И, кстати, серьезное дело.
— Ага… А ты знаешь, что я со службы ушел?
Я теперь у Брюнета.
— Знаю. Весьма о тебе наслышан, — ответил Зеленцов. — Ну так что, Митя?
Заходи завтра. Часам к девяти устроит? Зеленцова устроило. Сейчас он сидел в кресле напротив Петрухина. Даже в дорогом солидном костюме Костя все равно напоминал голодного рыжего кота на промысле. Потрепались, вспоминая старых знакомых и старые дела, потом перешли к настоящему.
— Ну так что там у тебя? — спросил Петрухин.
— Атеросклероз, гипертония, остеохондроз, — ответил Зеленцов весело. И серьезно добавил:
— Херово, Митя. Очень херово. Без твоей помощи никак не обойтись. Поможешь?
— Да что случилось-то, Костя?
— Папу нашего завалили неделю назад. Неужели не слыхал?
— Может, и слыхал… а что за конь с горы твой папик?
— Образцов… выстрел на Казанской неделю назад. Слыхал?
Петрухин присвистнул, Купцов отодвинул в сторону папку с бумагами. Образцов! Еще бы не слышать. Образцов — это почти империя. Это поставки продуктов из Европы, это несколько ночных баров и дискотек, склады, рынки, автоперевозки. Шестого июля выстрел снайпера все это перечеркнул… Склады, набитые европейской жратвой, остались. И грузовые фуры остались. И дискотеки никуда не делись. Но Николаю Николаевичу Образцову по прозвищу Людоед они уже были не нужны.
— Понятно, — сказал Петрухин. — Про твоего папу, конечно, слышали. Как не слыхать? И газеты, и ТВ — все отметились. Громкое дело.
— Громкое, — согласился Зеленцов. — А для меня так просто оглушительное. Меня же мои кормильцы на куски рвут: ты, бля, служба безопасности, а папу не уберег… ты за что бабки получаешь? Я им, баранам, объясняю, что стопроцентной безопасности не бывает, что даже президентов США валят… Да куда там?! Разве им чего объяснишь? Они же обделались от страха. Каждый про себя думает: сегодня Людоеда, а завтра? Завтра — меня? Даже премию установили за раскрытие.
— Сколько? — поинтересовался Петрухин.
— Десять тонн.
— Зелени?
— Нет, бля, деревянных… Не задавай, Митя, дурных вопросов. Конечно, зелени. Они думают, что это ментов подхлестнет, — сказал Зеленцов и подергал себя за ус, поморщился.
— Ну и как — подхлестнуло? — снова по-. интересовался Петрухин.
— Митя! Я тебя умоляю. Птичка-то — глухарек… кому это нужно? Ты же все понимаешь… А мои хозяева как взбесились: обеспечь безопасность! Дай результат любой ценой. Им теперь со всех сторон снайперы чудятся, киллеры-шмиллеры. Беда, мужики… беда. Берут меня за горло. А ты же меня, Митька, знаешь: я всю жизнь воров ловил… Какие, к черту, киллеры? — Зеленцов помолчал, потом спросил: