Шрифт:
Птиба летит высоко. Несется по небу, режет хвостом облака, смахивает плавниками звезды. Не удержишь ее, не остановишь.
Первые полста лет Птиба плавает глубоко, говорят, в дальних морях, а в каких – никто не ведает. Глотает мелкую рыбешку, растет, набирает силу. С мелкой переходит на крупную, да и морским зверем не брезгует – ей по вкусу и макрель, и касатка, и морская корова дюгонь.
Говорят, что на нерест птиба отправляется, когда стукнет ей ровно сотня. Отяжелевшая, не спеша плывет она вдоль берега, и если какому смельчаку достанет ловкости, можно забросить кошку-крюк, зацепиться за плавник, подтянуть лодку и взобраться на спину. Затем птиба взлетит, поднимется ввысь и примется резать облака…
Нерестильщиками их зовут – людей лихих, отчаянных, что улетают на птибе невесть куда. Немного таких – готовых рискнуть, бросить родные места и пуститься в неведомое. Зато кто доберется до нерестилища – получит все, что когда-то проглотила птиба, и сможет жить безбедно там, в дальних краях. Иногда от некоторых везунчиков доходят письма с оказией, из мест с названиями странными, которые в северных краях и не слыхивали, – Сингапур, Джакарта, Йокогама, Бомбей… А обратно, в Низинные земли, на берега Северного моря, ни один нерестильщик так и не вернулся. Да и ни мудрено – в дальних теплых краях жизнь, видать, побогаче, чем на скудных рыбацких польдерах.
Фольмар сидел в лодке и теребил веревку, к которой был привязан крюк. Улла тихонько сопела на корме. Волны мерно накатывали, облизывали нос лодки. Тучи, подкрашенные закатом, клочьями свисали с неба.
Птиба здесь – Фольмар ждал ее каждый день, с тех пор как впервые увидел вскипевшую на гладкой воде пенистую волну в человеческий рост. Поначалу ждал один, потом на пару с Уллой. Когда она появилась, Фольмар не стал спрашивать, зачем пришла, лишь освободил место на кормовой банке.
– Фольмар, как ты думаешь?.. – тихонько спросила Улла и осеклась.
– Что? –
– Как думаешь, чем сейчас занимается Мартин?..
– Откуда мне знать. – Фольмар пожал плечами.
Мартин был его старшим братом, единственным. Тоже нерестильщиком – одним из немногих счастливцев, от которых доходили письма домой. Было тех писем всего пять, по одному на год – потрепанных, доставленных с оказией проезжими купцами. Адресованных Улле ван Камп, невесте.
Бывшей невесте, злословили старухи за спиной. Брошенной. Кому нужна нищенка, сирота из рыбацкой деревни, когда в кармане звенят монеты.
Оказалось, однако, – нужна. Когда к Улле посватался старший сынок утрехтского купца-богатея, сплетники языки прикусили. Когда Улла ему отказала – распустили их вновь. Видать, порченая, шептали о ней выпивохи в таверне, подмигивали друг дружке и ухмылялись в пивные кружки. Мартин-то парень был ухватистый. Попортил небось красотку перед тем, как сгинуть на своей птибе.
Слухи слухами, а вслед за утрехтцем взять за себя гордую и статную Уллу хотели многие. И сыновья местных рыбаков, и отпрыски людей познатнее и посостоятельнее. Все получили отказ – как один.
Фольмар не сватался. На гулянья не приглашал, тюльпанов не дарил, даже в глаза не заглядывал. Он, впрочем, и так нечасто людям в глаза глядел, больше в землю. Детина здоровенный вымахал, и на работу злой, и на драку скорый, а людей чурался. Не говоря о том, что девиц.
Не сватался… А что дров сироте нарубить, крышу поправить или там отвадить кого понаглей – так то по-соседски. Можно сказать, по-родственному. Иногда Улла и монеты у крыльца находила. Немного, гульдена два-три. Удивлялась всякий раз сильно – не с неба ведь монеты валились. Ну да мир не без чудес, людей послушать – еще и не то на свете бывает…
Конец ознакомительного фрагмента.