Птенцы велосипеда
Шрифт:
За пасхальные каникулы классы побелили, и в воздухе все еще стоял запах акрилика. Окна профессоресса[4] открывать не позволяла: под ними шумели на спортивной площадке средние классы[5]. От монотонного голоса учительницы, которая зачитывала имена, клонило в сон, хотя урок едва начался.
– Алессандро Эспозито!
Давид поднял глаза. С утра Але точно был в школе, но мало ли что ему взбредет в голову… Нет, Алато сидел на своем месте, спокойно смотрел на профессорессу.
– Где
– Семейные обстоятельства, – не моргнув глазом, ответил Але, поднялся и положил на учительский стол сложенный листок. – Вот записка.
Профессоресса вздохнула, поставила отметку в журнале.
– Да врет он, – внезапно сказал Мартино.
Давид удивленно уставился на него, Алессандро усмехнулся и сел на место, опустив взгляд.
– Мы же в парке его видели, с самого утра, – Мартино посмотрел на Давида в поисках подтверждения, но тот ощущал себя так, словно под кожу впрыснули обезболивающее, как у зубного – не мог шевельнуть губами, сказать ни «да», ни «нет».
– Алессандро, – сдвинула брови учительница, – Опять хочешь остаться на второй год?! Два часа после занятий, – припечатала она.
– Я не могу, – поднял лицо Але.
– «По семейным обстоятельствам»? – уточнила профессоресса.
Класс засмеялся, Давид ощутил, как ему становится дурно. Алессандро тихо, серьезно повторил:
– Я не могу. Мне надо забрать Лауру из садика.
– Я не желаю больше ничего слышать, Эспозито, – поморщилась учительница. – Это, в конце концов, уже не смешно.
До звонка Давид боялся смотреть в сторону Але, но все равно то и дело бросал взгляд. Алессандро сидел, неподвижно вперившись в доску, только покрасневшие скулы выдавали его эмоции. У Давида желудок в узел скручивался при мысли о том, что Алато может отчебучить, но тот просидел до звонка тихо, а потом пропал, но вещи оставил на парте. Правильно – еще одного вызова профессоресса не потерпела бы…
– Какого хрена ты это сказал?! – набросился Давид на Мартино, едва они вышли из класса.
– В смысле? – поднял бровь Мартино.
– Какое тебе дело?
– Я просто сказал правду.
– За что ты его так не любишь? Але ничего тебе не сделал. Ты же ничего о нем не знаешь!
– Ну да, а ты знаешь! – язвительно прищурился друг. – Сам ведь рассказывал, что из него слова клещами надо тянуть! А я знаю достаточно: он шляется с пьяной компашкой, на которую постоянно вызывают карабинеров, пьет, курит и Мадонна что еще, а ты почему-то ходишь за ним и смотришь снизу вверх!
– Ты звучишь, как Нико, – скривился Давид, со злостью выдохнул, подергал себя за волосы на макушке.
– Ты
– То, что ему надо забирать сестру – тоже правда, – ответил Давид.
– Но у них же есть родители! – развел руками Мартино.
Давид посмотрел на него долгим взглядом, поправил сумку на плече и ушел вперед.
***
Бабушку Виола всегда вспоминала с теплотой и острой, щемящей нежностью, от которой к глазам подступали слезы. Неграмотная простая женщина была для внучки средоточием всего добра и величия, что только есть в людях.
– Баба, – прошептала маленькая Виола, уткнув губы ей в пушистые седые пряди у уха. – Они взяли у тебя все мыло, которое в кладовке.
– Сколько? – тихо спросила бабушка, не прекращая штопать носок.
Виола растопырила десять пальцев.
– Это много, – покачала головой бабушка и вздохнула. – Будет им достаточно и пяти. Остальное оставь. Пусть их…
Виола послушно вытащила у матери из сумки пять кусков мыла, на цыпочках пробежала в спальню, спрятала все под кроватью с длинным цветным покрывалом – там не найдут. А потом сидела у бабушки на коленях, давясь слезами от невыразимного чувства, которое распирало изнутри, заставляло сердце биться и потоком литься слезы из глаз. Бабушка гладила внучку по темным волосам, ласково шептала в ушко.
«Не держи зла».
«Делай добро, и оно вернется к тебе».
«Хороших людей всегда больше, чем плохих».
Простые, наивные мысли не имели ничего общего с тем миром, который видела Виола. Но бабушка не просто говорила это, она так жила. Одним своим присутствием меняла постылую реальность. И становилось светло.
***
Горькие слезы кончились, но щеки были липкими от них, и от ночной жары. Рядом остановилась большая машина, в подъезд дома, у которого притулились Виола с Давидом, носили какие-то коробки. Колыхались оранжевым тени пальм на асфальте.
– Шалом.
Она подняла голову. Темный громоздкий силуэт на фоне фонарей присел, свет косо упал на квадратное лицо с густой щетиной.
– Почему ты плачешь?
Виола не смогла ответить, слишком странно прозвучал этот прямой и простой вопрос.
– Я есть хочу, – повторил Давид.
Грузчик поднялся, протянул руку.
– Можем заказать фалафель[6] или пиццу. Ты что любишь?
Виола инстинктивно перехватила руку сына прежде, чем она легла в чужую широкую, темную ладонь.