Пташка

Уортон Уильям

Летает она просто потрясающе; о ее полете можно сказать, что он сильный и мощный, хотя в воздухе она кажется легкой как пушинка. Я чувствую, она любит летать и делает это потому, что ей нравится. Я наблюдаю, как она пробует приземлиться то так, то эдак и одновременно учится закладывать лихие виражи. При этом она сочетает движения хвостика с изменением наклона крыльев и положения корпуса, словно исполняет воздушный танец. В этом моем сне я влюбляюсь в нее, как до того влюбился в Пташку, но теперь это словно взаправду.

В этом сне я пою ей все песни, которые знаю, и даже те, которых, как мне казалось, прежде не знал. Когда я просыпаюсь в своей кровати,

то не могу их вспомнить. Слишком уж глубоко они запрятаны. Когда я в своем человеческом облике прихожу в вольер, то решаю налить воды в купалку, что стоит в клетке, где я бываю в своем сне, чтобы Перта могла принять ванну. Потом мне приходит в голову, что пусть лучше она сделает это в чем-то особенном. Когда матери нет на кухне, я потихоньку беру хрустальную масленку, которую мать получила после смерти бабушки. Мы пользуемся ею, лишь когда приходят гости, и потому я уверен, что за один вечер она не успеет ее хватиться. Покормив птиц, я в тот же вечер ставлю ее на пол клетки.

Целых два выводка птенцов я пересаживаю во вторую большую клетку; они питаются там яичным кормом и потихоньку начинают учиться лущить зерна и семечки. Первую же клетку, в которой обычно живут взрослые птицы, я оставляю для себя и Перты. Пертой я ее называю потому, что это слово ближе всего к тому звуку, который, как мне известно, обозначает ее имя.

Наконец в моем сне мне начинает сниться второй сон, и в нем появляется Перта. Вода стоит на полу, на нее падают косые лучи заходящего солнца — все в точности так, как было, когда я ее там оставлял. Свет проходит через хрусталь, преломляется, и оттого на полу и на задней стенке видны небольшие радужные пятнышки. Я терпеливо жду, примостившись на самом верхнем насесте в самой темной части вольера. Я догадываюсь, что сейчас произойдет, и знаю, что произойдет это по моей воле — ведь я хозяин моего сна. Однако в то же время я понимаю, что во мне живут неведомые для меня самого чувства и что я владею неизвестными мне самому знаниями. Ведь все, что творится со мной, происходит в самых темных и потаенных закоулках моего сознания.

Перта вскакивает на край масленки и окунает клювик в чистую холодную воду. Затем, откинув головку и выпятив грудку, позволяет воде скатиться вниз по своему горлышку. Она даже привстает на лапках, выпрямляя их до конца, чтобы той было легче стекать. Потом все повторяется. Я смотрю. Теперь она погружает головку в воду и плещет себе под крылья. Она взмахивает ими, чтобы брызги холодной воды проникли в самые дальние, самые теплые уголки, к основаниям наилегчайших перышек. Сделав так два или три раза, она легко прыгает в воду, изгибает спинку и начинает подбрасывать вверх капли — так чтобы они попадали на перья, растущие сзади, между крыльями.

Все это я вижу с какой-то неестественной четкостью. Такое чувство, будто я нахожусь где-то совсем рядом. Мне видна каждая капелька, скатывающаяся по ее мягким перышкам. Я могу замедлить ее движения, увидеть всю свойственную им неторопливую грацию, бесконечное изящество.

Затем я начинаю петь. Я пою, не отдавая себе отчета в том, что делаю. Перта вспорхнула на жердочку и прихорашивается. Похоже, она не слышит меня. Я очень взволнован и чувствую, как горячая кровь струится по всему телу. Все мои мускулы напряжены, и крылья возбужденно приподняты. Я даже привстал и раскачиваюсь взад и вперед в такт моей песне, танцуя ей в ритм, устремляя всего себя к Перте. Я ощущаю целую гамму чувств — тут и поспешность, и ощущение необходимости, и стремление к соперничеству. Перта продолжает чистить перышки.

Я лечу к ней со своего насеста и присаживаюсь рядом. Она даже не шелохнулась,

не повернула головы. Бочком, переступая лапками по насесту, я подбираюсь поближе. Она не отодвигается. Я уже приготовился к тому, что она сейчас вспорхнет и улетит; я хочу гнаться за ней, петь для нее во время полета. Я придвигаюсь еще ближе. Она тянется клювиком к спинке и начинает поправлять на ней перышки. Мне остается только одно — я всем нутром чувствую это. Я взлетаю над Пертой и опускаюсь на нее. Меня пронзает пароксизм страсти.

И — ничего! Я опускаюсь на насест, где только что сидела Перта, но он пуст. Я снова один! Я падаю — но не с насеста, а вообще выпадаю из сна, изо всех своих снов. Сперва из того, где мне снилась Перта, — на какую-то долю секунды я осознаю себя одиноко сидящим на верхнем насесте, — затем падаю дальше и оказываюсь на кровати в своей комнате.

Я просыпаюсь. У меня в первый раз произошла ночная поллюция. Мне часто доводилось о таком слышать, но со мной это произошло впервые. Я отправляюсь принять ванну. Затем приношу полотенце и вытираю простыню.

Забираюсь обратно в постель — у меня такое чувство, будто я свалился с луны. Я опять ощущаю себя ужасно одиноким.

В выходные отправляюсь ее искать. Должна ведь она где-то быть, я в этом уверен. Не мог же я целиком выдумать ее из головы. Сперва, повинуясь какому-то безотчетному инстинкту, я еду к мистеру Линкольну. В его клетках полно птенцов. Он показывает мне своих новых канареек. Теперь у него есть две очень темные. Мистер Линкольн считает, что выведет совершенно черную канарейку уже через какие-то десять лет, если дело пойдет такими темпами. Он показывает начерченный им график. Кривая темноты окраски, говорит он, становится все более пологой по мере приближения к цели. Различия становятся все менее явными, и учащаются случаи регресса. По его расчетам, он уже прошел девяносто процентов пути. Через десять лет ему удастся получить канарейку, черную на девяносто шесть — девяносто девять процентов. Он тычет в себя пальцем и говорит:

— Да я сам далеко не такой черный, у меня и девяноста процентов не наберется.

Я спрашиваю, нет ли у него каких-нибудь самочек, которые ему не нужны. Мне хочется проверить, не у него ли Перта. Ни в одной из гнездовых клеток-садков ее нет. Впрочем, я и не сомневался, что ее там не будет. Мистер Линкольн указывает на покрытый тканью вольер слева. Он говорит, что его пришлось затемнить, потому что иначе сидящие там самки начнут флиртовать с самцами из гнездовых клеток, а те начнут распевать им песни, отчего самка, сидящая на гнезде, может настолько сойти с ума, что покинет гнездо.

Никогда бы не подумал, что такое бывает. Мистер Линкольн говорит, что собирается их продавать: большинство из них бесплодны, разве иногда снесут одно-два яйца, вот и вся кладка, и ни одна из них не представляет собой ценности в том, что касается его планов по выведению черной канарейки.

Я заглядываю в вольер и вижу там с десяток самочек. Но ее узнаю практически сразу. Вылитая Перта. Какая-то часть меня, должно быть птичья, помнит ее. Ведь я люблю Перту, как свою девушку, я влюбился еще тогда, в моем сне, когда был птицей, но это чувство осталось, оно вошло в мою настоящую жизнь. Я должен ее заполучить. Повернувшись к мистеру Линкольну, я указываю на нее. Как странно видеть ее птицей, в то время как я уже перестал ею быть. У меня такое ощущение, будто я подсматриваю за ней. Это все равно как если бы я заглянул в замочную скважину и увидел то, что мне совсем не полагается видеть.