Пташка Барса
Шрифт:
Это… Это надо видеть.
Он смотрит на меня как на абсолютную идиотку. Как будто не понимает, как это существо вообще дожило до двадцати лет без инструкции.
Губы чуть приоткрыты, брови медленно ползут вверх, потом вниз. В глазах – то ли шок, то ли рвущаяся наружу насмешка.
– Под дебилку косить не выйдет, – произносит он, растягивая слова. – Хоть ты и охуенно вжилась в роль.
Я не ко-о-ошу! – визжу у себя в голове обиженно.
Он сейчас меня оскорбляет! Или хвалит? Если верит, что на самом
Не уверена.
– Я правда не понимаю… – выдыхаю.
Глаза мечутся по комнате, как будто где-то есть выход, ловушка, кнопка спасения.
Но нет. Есть только Барс.
И он делает шаг ко мне.
– Не шаришь, да? – хмыкает. – Ну ща доходчиво объясню. Я тебя распечатаю. Разложу тебя по полной. Всё ещё не шаришь? Резьбу сорву. Долбить буду.
У меня ресницы трепещут, как крылья у припадочной бабочки. Глаза – полные ужаса.
Я смотрю, не отрываясь. Не моргаю. Потому что если моргну – он исчезнет из вида, и окажется прямо возле меня.
И хуже всего – я не понимаю!
Угроза есть, по тону понятно. А вот смысл… Что он там долбить собрался? Ремонт задумал?
Ой, он решил меня, как рабочую силу использовать? Так у меня рученьки кривые, он только сильнее злиться будет!
– Реально отбитую играешь, – ухмыляется Барс. – Нагну и на каждой поверхности отымею.
До меня доходит. Поздно. Но доходит.
Меня окатывает. Жаром. Как будто под кожу залили кипяток.
Щёки пылают, шея полыхает, грудь сдавливает, как будто ремень затянули под рёбрами.
Я делаю шаг назад. Всего один. Рефлекторно. Он делает три вперёд. И рывком оказывается передо мной.
Железная дверь ударяется мне в спину. Он вжимает меня в неё всем телом.
У меня перехватывает дыхание. Я чувствую всё. Его жар. Его грудь. Его силу.
Тепло от него накрывает, как парализующий купол. Он огромный.
– Ох! – вырывается у меня испуганно. – П-пожалуйста, отойди…
Он не двигается. Не слушает. Только вжимается сильнее.
Его ладонь ложится мне на подбородок. Тяжёлая. Твёрдая.
Кожа тёплая, шершавая. Пальцы сжимают щёку. Мой рот приоткрывается сам.
Большой палец мужчины скользит по губе. Властно, надавливая, сминая.
Я всхлипываю. Воздуха не хватает.
– Сочная, – хрипит Барс. – Прямо для работы ртом создана.
Он оттягивает мою нижнюю губу. Медленно. Смачно. Губа дрожит в его пальцах.
– Этими губками, пташка, ты будешь у меня не базарить, а хуй полировать.
– Н-нет, ну послушай! – заикаюсь, глотая ужас вместо воздуха. – Ты же сам сказал, что не звал! Что брат ошибся! Это же всё недоразумение! Меня не надо трогать! И вообще, ты можешь найти кого-то, кто согласен! Наверняка хочешь, чтобы тебя хотели… И я думаю, что мы могли бы поговорить, обсудить, прийти к какому-то общему выводу…
Я тараторю, как бешеная. Я пытаюсь
А он – только нажимает, давит пальцем сильнее. Губа оттягивается. Я чувствую натяжение. Кожа ноет от натиска.
Я дёргаюсь и нечаянно касаюсь языком подушечки его большого пальца.
Меня прошибает холодным потом. Я замираю. Секунда. Вечность.
Барс смотрит на меня в упор. Глаза хищные, тёмные, прищуренные. Усмешка – опасная.
– Ты дохуя базаришь, – произносит он. Голос низкий, вкрадчивый. – Но я тебя научу другим развлечениям. Где рот надо использовать для отсоса и мольбы поглубже хуй засадить.
Я резко дёргаю голову назад, пытаясь уйти от его пальцев. Сердце бьётся в горле. Воздух горячий, будто я стою у открытого люка в ад.
Но мужчина тут же перехватывает. Рывком. Его пальцы сжимаются на моих щеках.
– Не дёргайся, красивая, – шипит Барс, прижавшись ближе. Его дыхание горячее, резкое. – Я, блядь, трогать хочу – ты позволяешь. Сама подставляешься, ясно? Ты мне не для мозгоебства здесь, а для разрядки. Тебя теперь трогать буду, драть и выкручивать, пока не надоешь.
Мои глаза наливаются влагой. Паника скребёт внутри, когтями.
Я задыхаюсь от близости, от хватки, от слов, которые не вписываются в мою реальность.
– Ты ж накатала заяву, да? – продолжает он, вдавливая подбородок. – Теперь я тут. Заперт. Без выхода. Из-за тебя. Так что кайфуй. Теперь ты отрабатывать будешь.
– Я… Я не знала… – выдыхаю, почти шёпотом. – Ты избивал парня… Я испугалась. И подала на эмоциях заявление. Я не знала, что ты… Неприкосновенный.
Он хмыкает. Наклоняет голову. Губы растягиваются в ухмылке, но глаза не улыбаются. Жёсткие, злые.
Он изучает моё лицо. Прожигает взглядом. Я чувствую, как его пальцы пульсируют на коже.
– Все знали, – бросает. – Блядь, все знали, кто я. А ты, значит, особенная, да? Решила в справедливость сыграть, мать Тереза, блядь?
Я всхлипываю. Не могу не дрожать. Внутри всё скручено, как в узел. Щёки пылают от хватки.
– Я… Да… – голос сорванный, тонкий. – Я просто пошла в полицию. Они сказали, что нужно заявление. Уговорили… Сказали, что вы опасны… Убеждали…
Он ржёт. Громко. Грубо. Уверенно.
– Ясен хер, уговорили, – проговаривает сквозь смех. – Нет ни одного дауна, который бы это сделал. А ты, сука, как манна небесная была для ментов. Подарок, который не жалко потом и убить.
Я вздрагиваю. Внутри всё сжимается в комок. Страх нарастает – липкий, глухой.
– Что? – шепчу. – Нет… Это неправда. Полиция – они хорошие. Они защищают. Мне объяснили, что это правильно. Что нельзя закрывать глаза. Что я поступаю, как нужно.
Мои слова сливаются в кашу. Я сама уже не уверена, кого убеждаю – его или себя.