Псы Господни

Велесов Олег

— Сказал, если не уберусь из города до первого снега, то сделает из меня чучело, — медленно без энтузиазма проговорил я.

Гуго подул на трут, вспыхнул огонь, охватил сухое полено и потянулся вверх острыми язычками.

— Он сделает… если обещал. Пока вас не было, я с одним знакомцем поговорил. Сейчас он монах в монастыре Святого Ремигия, прежние грехи замаливает. Благочестивым стал, а когда-то мы вместе кабошьенов в Париже[1] вешали. Я спросил про Жировика, так он посоветовал с ним не связываться. Этот Жировик у мастера Батисты правая рука. Знакомец мой до того, как в монахи податься, полгода на Жировика работал.

Так что, господин, лучше вам до первого снега из города уйти. Да и нам вместе с вами. Круто мы тесто замесили, только, боюсь, хлеб из него жёсткий получится, не прожуём.

Не замесили, а замесил. Я! Вещи надо называть своими именами, иначе никогда из детского возраста не выйду.

Я ударил кулаком по столу.

— У меня было две возможности убить его. Две! И что?

— Это бы ничего не изменило, господин. Дело не в Жировике, убьёте его, придёт другой. Дело в мастере Батисте. Надо было сразу дом продавать. Переселились бы в предместье или уехали в Бурже, как предлагала госпожа Полада.

— Умный ты слишком, — огрызнулся я. — Горазд чужим добром разбрасываться. Я родился здесь, вырос, каждую крысу в подвале по имени знаю. Мне проще умереть, чем продать.

— Ваше право, — вздохнул Гуго. — Только дом можно другой построить, или купить. А жизнь другую не купишь. Поверьте, господин, я много раз видел, как умирают люди, но ни разу не видел, чтоб воскрешались.

— Богохульство… — проговорил я уставшим голосом и протянул руки к огню. Тепло от ладоней перешло к плечам, потом к груди. Сквозь закрытые ставни слышалась капель. Дождь в Реймсе явление не редкое, особенно летом и осенью, а снег… В прошлом году первый снег выпал в ноябре, так что у меня два месяца. Два месяца, чтобы…

— Господин! — в зал вбежал Щенок. — У ворот городская стража. Много. С ними лейтенант. Он требует вас.

Чёрт, городская стража — это не к добру. Я резко поднялся.

— Гуго, узнай, что им нужно. И не пускай ни в коем случае. Я… Я сам к ним выйду…

— В этом нет необходимости, господин де Сенеген.

Сдвигая Щенка в сторону, в зал вошёл молодой мужчина в сюрко с гербом города Реймса. Мгновенно возникло понимание, что это и есть тот лейтенант. Лицо вроде бы знакомое, но где встречались не помню. Он вошёл один, сопровождавшие его солдаты остались во дворе. Сколько их, я не видел, но судя по производимому шуму, перекрывающему шум дождя, не меньше дюжины. Честь для меня, обычно больше трёх-четырёх человек не посылают. Да ещё лейтенанта. Для полного парада знаменосца и барабанщика не хватает.

По лестнице спускалась мама.

— Что вы забыли в моём доме, господин лейтенант?

Одной рукой мама держалась за перилла, вторую подняла к груди. В глазах и голосе холод, под его воздействием даже огонь в камине приуныл и начал затухать.

— Госпожа Полада, — лейтенант склонил голову. — Прошу прощения, но я к вам по долгу службы.

— Что же вы хотите от меня?

— Не от вас, госпожа Полада, — лейтенант кивнул в мою сторону. — Ваш сын. Мне нужен он.

Мама подошла ко мне и встала рядом. Я уже понимал, с какой целью явилась стража. Не думал, что они явятся так быстро, честно говоря, вообще не думал, что явятся, но мастер Батист давил на все рычаги. Может и прав Гуго, хрен с этими крысами, надо продать дом.

Лейтенант расправил плечи.

— Господин де Сенеген,

старшина цеха каменщиков и штукатуров Жан Мишель от имени городского совет Реймса обвиняет вас в намеренном распространении ложных слухов о пожаре. Вы призываетесь к ответу, и потому должны проследовать за нами в капитульные тюрьмы, где в ближайшее время состоится суд.

— Насколько «в ближайшее»? Ночь приближается.

— Об этом вам сообщат магистраты из канцелярии прево господина Лушара.

Мама повернулась ко мне и взяла за плечи.

— Не спорь, ты должен пойти с этим человеком, сын. Тебе лишь сообщат, когда состоится суд, и после этого отпустят.

Я расстегнул пояс, обмотал его вокруг меча и протянул Гуго. Снял перстень с пальца, сунул ему в ладонь.

— Береги, сержант.

Поклонился маме. Она поцеловала меня в лоб и перекрестила. Закутался плотнее в плащ и вышел во двор. Там стоял целый отряд. На знаю, что наплели стражникам, но когда я появился, они резво подобрались. Их действительно было около дюжины. Снаряжены достаточно однообразно и вполне себе сносно: сюрко, щиты-экю, бацинеты[2] с кольчужным оплечьем, дешёвые мечи. Делая вид, что не замечаю их настороженных взглядов прошёл между ними к воротам. Лейтенант следом. Уже на улице он догнал меня и пошагал рядом. Со стороны и не поймёшь сразу, кто у кого под охраной.

Зеленщица раскладывала на прилавке пучки лука и петрушки. Уставилась на меня, сдвинув брови, проводила взглядом до середины улицы и уже в спину прокричала:

— Приду посмотреть, как тебя вешают, Сенеген!

Я не стал объяснять ей, что дворян не вешают, да и вообще, за распространение ложных слухов максимум, что мне грозит, штраф. Конкретную сумму называть не стану, но, думаю, двадцать или тридцать су заплатить придётся. Если они, конечно, докажут мою вину.

— Не помнишь меня, Вольгаст? — спросил вдруг лейтенант.

Я не помнил его. На вид немногим старше меня, такого же роста, комплекции, от топающей позади стражи ничем не отличается, разве что вместо бацинета на голове красовался кабассет[3], украшенный жидким султаном из непонятного набора птичьих перьев, что, впрочем, не мешало ему смотреться на общем фоне более элегантно. Очевидно, мелкопоместный дворянин, благодаря связям в бюро бальи получивший должность лейтенанта, то бишь, заместителя капитана городского гарнизона. Хотя наверняка мы встречались. Мой предшественник отличался неуёмным нравом и любил потусоваться с местной золотой молодёжью. Как ему это удавалось без серьёзной финансовой поддержки — загадка.

— Ну как же, — подмигнул лейтенант. — Помнишь в начале лета на кладбище Сен-Жак? А потом ещё в игорный дом перебрались? Я проигрался, занял прилично, снова проигрался. Если бы отец узнал… А ты положил голову на стол и сказал, что ставишь её против моего долга. Я метнул кости и выиграл. Никогда эту ночь не забуду!

— Пьяные наверно, были?

— Пьяные не то слово.

Я хмыкнул:

— Слушай, если я спас тебя от позора, может отпустишь меня?

Спросил так, на авось, совершенно не надеясь, что летёха поведётся на просьбу. Да и ни к чему это. Обвинение в распространении слухов так себе преступление, серьёзных проблем не предусматривает. Вручат повестку на ближайшее судебное заседание и отправят домой. Но лейтенант закусил губу. Мог бы отшутиться, а он начал юлить: