Шрифт:
Annotation
В моем мире нет волшебства, магии и чудес. В моем мире – чудо, если у тебя имеется крыша над головой и еда.
В моем мире таких, как я – утилизируют. Мы опасны, неуправляемы, бесконтрольны.
Кого волнует, что мне всего лишь 14 лет?
Но я выживу. Выживу, стану тем, кем должен быть по праву рождения. А все, кто пытается мне помешать... Простите, ничего личного. Лучше сдохнете вы, чем я.
Псионик
Унылое утро унылого дня
Воспоминания
Кенгуру и сорванный урок
Прошлое, Зина и полковник Особого отдела
Ложь и маски
Любовь — слепа и тупит по-страшному
Воспоминания и новые открытия
Робин Гуд и Золушка
Вечеринки и их последствия
Чудеса и продолжающиеся последствия
Воспоминания и психокинетика
Взрослые решения и сложные выборы
Корпорации и их польза
Случай и знаки судьбы
Развлечения богатеев и утки
Развлечения богатеев и утки (2)
Взрослые игры и «поддавки»
Побег и его воплощение
Дорога и близкие цели
Новая жизнь и новые знакомства
Новые знакомства продолжаются, а жизнь приподносит сюрпризы…
Псионик
Унылое утро унылого дня
Сейчас я, наверное, с трудом вспомню, в какой момент осознал, что отличаюсь от других. Сильно отличаюсь. Пожалуй, это произошло впервые лет в пять…
Мать работала на заводе по утилизации отходов, а я, вместе с остальными детьми района, ходил в муниципальный детский сад.
Загон для крысят. Так называла это место сама директриса сада. Старая, мерзкая тварь с кудрями, выкрашенными в розовый цвет. Нас она люто ненавидела. И работу свою тоже люто ненавидела.
— Кому-то повезло получить в управление частные садики, а я всю жизнь в этой… блевотине! — Жаловалась она одной из воспитателей.
Конечно, откуда взяться любви? При таком-то отношении. Муниципалитет денег выделял мало, соответственно, положить в карман из этой кубышки нечего. Да и семьи у всех были, мягко говоря, не особо обеспеченные. Хотя…чего уж там скромничать? Те, кто жили в нашем районе, не сильно далеко ушли от уровня нищеты… Поэтому работать директрисе приходилось за весьма скромную зарплату. Держало ее на месте лишь положение и должность.
— Черт… Квартира муниципальная, понимаешь? И для сына — льготы при получении страховки. Сама я — ладно. Перебьюсь как-нибудь… Если бы не сынок, уже послала бы к черту… крысятник. Меня с души воротит от этого места, от этих вечно непромытых детей. Собрали отребье по всему городу. Заводской район — это вообще отдельная статья. Малолетние уголовники… Хотя, с района ремесленников не лучше…
Воспитатель мотыляла своей башкой вверх-вниз, поддакивая словами директрисы. Ее очки при этом ездили туда-сюда. Спускались к самому кончику носа, а потом поднимались
Самое интересное — эти взрослые, которым пришлось по разным причинам работать в муниципальном саду, упорно считали виновными в их сложившейся, а точнее наоборот — не сложившейся жизни, нас, детей. Потому и срывали злость, не стесняясь. Так вот…В пять лет…
— Бобби!– Мать плюхнула на стол, прямо под нос, деревянную тарелку со скоромной порцией каши, выдернув меня из воспоминаний.
— Горох, что ли… Блевать тянет от гороха…Сколько можно? Утром — горох…Вечером — горох…Я скоро буду кудахтать, как курица.
— Курицы не едят горох. — Мать сложила руки на груди, замерев рядом со мной.
— Возможно… Не знаю. Никогда не видел настоящих куриц…
— Бобби, ешь. Ты опоздаешь.
— Просил же, не называть меня так… — Я отвернулся к окну, наблюдая, как за стеклом серые унылые капли падают из серого унылого неба на наш серый унылый город. И это, если что, только самое начало осени.
— Какая же срань…
— Бобби! Запрещаю выражаться подобным образом! — Мать шлёпнула ладонью по столу.
— Запрещаю называть меня Бобби. Я — Борис. Лучше это козлиное имя, которое ты мне придумала, чем твоё ублюдское Бобби.
Я отодвинул тарелку в сторону, взял рюкзак, в котором лежали старый планшет с трещиной на стекле, подраный заяц Пашка с одним глазом и сверток. В свертке был завтрак. Мать так назвала это убожество. На самом деле — кусок генномодифицированной колбасы, прилипший к куску генномодифицированного хлеба. Покупать настоящие продукты — непозволительная роскошь. Мы столько не зарабатываем. Выйду на остановку и перед тем, как сесть в школьный автобус, выброшу это дерьмо в мусорку.
— Бобби…
Я резко поднялся из-за стола, отодвинув со скрежетом табуретку, и пошел к двери, не оглядываясь. Рюкзак тащил в руке, за одну лямку, прямо по полу.
— Борис! — Исправилась мать.
Ну, хорошо… теперь, пожалуй, можно остановиться. Я обернулся. Она замерла возле кухонного стола, который одной половиной находился в кухне, а второй — уже в гостиной. Вот такой у нас «огромный» дом.
Выглядела мать совершенно несчастной. Уставшее лицо в морщинах, понуро опущенные плечи, во взгляде — тоска и безнадёга.
— Я тебя люблю. — Сказала она, хотя явно думала совсем о другом.
Наверное, снова собиралась поговорить о ситуации в школе. О моих одноклассниках. О моих мудаках-одноклассниках…Кстати, слово «мудаки» матери не понравилось бы тоже.
Я молча открыл дверь и вышел на улицу.
Говорят, переходный возраст, пубертат и вся эта чушь — хреновое дело. Мол, подростки не могут найти общего языка с родителями. Ругаются с учителями. Бьют физиономии друг другу. Ну…тогда вся моя жизнь, все мои четырнадцать лет — один сплошной переходный возраст…