Психодел
Шрифт:
Мила не ответила, ей стало стыдно, она разозлила своего мужчину из-за пустяка, так нельзя. Может, сегодня просто не мой день, подумала она. Эта упоительная неделя в лесу, этот воздух, и жареное мясо, и горячее вино с корицей, и прогулки по крахмально скрипящим тропинкам, и ночи под двумя одеялами в комнате с луной, заглядывающей в мансардное окно, как чей-то огромный желтый глаз, и черная еловая чащоба, совершенно фольклорная, вот-вот выпрыгнет кикимора или какой-нибудь бледный упырь, – может быть, всего этого было слишком много, и сейчас судьба дает девочке Лю понять, что сказка закончилась? Девочке было хорошо – но пора возвращаться к реальности. Назад, в Москву, в суету, в спешку – туда, где сшибаются, высекая
Нет, прошептала она, отвернувшись, чтоб Борис не увидел. Сказка будет продолжена. Сказка никогда не закончится. Мне было хорошо, мне будет хорошо, и чем дальше – тем лучше. Жизнь у меня одна, и я буду счастлива.
Посмотрела на принца. Тот был суров. За окнами мелькали пригороды.
– Как хорошо, – сказала она. – Я хочу смотреть вперед. Ты тоже хочешь смотреть вперед. Мы не просто любим друг друга, но еще и думаем одинаково. Хорошо, правда?
– Правда, – ответил принц.
– Мы будем жить долго и счастливо и умрем в один день.
– Эх ты, – сказал принц. – До сих пор не поняла.
– Чего?
– Мы вообще не умрем. Мы... ну, как бы... экспериментальные люди. Нового типа. Мы созданы для вечной любви. Нас нельзя убить и разлучить.
И улыбнулся, заметным усилием переборов угрюмость. Как тогда, год назад, после официального визита к папе с мамой – после смотрин.
Глава 12
Смотрины
Маме он не понравился. Впрочем, дочь это знала заранее. Вслух мама ничего не сказала, и папа тоже – не то воспитание, деликатные люди, интеллигенция; но мама сначала была женщина, а уже потом – интеллигентка, и спустя полчаса она дала понять дочери, что жених не глянулся.
Но дочери было всё равно. Жениху, кстати, тоже. Он работал чисто под принца. Так и сказал перед тем, как нажать кнопку дверного звонка:
– Работаю чисто под принца.
Она рассмеялась, и смотрины пошли сразу легко и бодро, без малейшей неловкости. А что мама осталась недовольна – ничего страшного. Некоторые достоинства некоторых мужчин нельзя разглядеть в первые полчаса.
Ну да, не красавец. Обыкновенный крупный малый, сдержанный, немногословный, вроде бы воспитанный, но демонстративно независимый. Явился отбыть номер «знакомство с родителями». Предупредил еще вчера:
– Лебезить не буду. Понравлюсь не понравлюсь – мне всё равно.
– Ну, – дипломатично возразила Мила, – это все-таки немножко неправильно. Как это «всё равно»? Мама же...
– Я буду жить с тобой, – сказал принц. – А не с твоей мамой.
Конечно, мама не стала ничего готовить: никаких ужинов, салатов, скатертей – пили чай в гостиной, низкий столик, диваны, как бы европейский вариант, молодежь принесла фрукты и алкоголь, аккуратно шутили; «мой отец умер», сказал жених, и папа невесты кивнул, выказывая вежливую скорбь, но тут же слегка приосанился в смысле «зато я пока с вами». Далее короткий рассказ о не совсем здоровой матери, каковую жених, конечно, привезет для традиционного сватовства, но в целом ее участие в становлении молодой семьи будет стремиться к нулю. Далее миниатюрная лекция о том, где и как будут жить, с прямыми намеками на устойчивое материальное благополучие соискателя руки единственной и ненаглядной дочери. Понятно, что дочь давным-давно всё уже рассказала, предельно подробно, но обычай требовал услышать то же самое из уст будущего зятя, и будущий зять в двенадцати коротких фразах изложил заранее известные факты: своя фирма, не бедствую, наследую солидную жилплощадь, спортсмен, пью мало, курить бросил, женюсь в любой момент, хочу детей и составлю счастие вашей дочери, не особо напрягаясь.
Мама кивала, придвигала корзинку с печеньем, часто
Гости быстро откланялись, папа был заметно разочарован – наверное, ему мечтался немного другой зять, свой в доску парень, любитель разговоров о политике, ценах, футболе и исламском терроризме, а тут появляется мускулистый молчун, вдобавок – человек без сигарет, это совершенно вышибает почву из-под ног, с таким не сбежишь на балкон под девизом «Пойдем покурим».
А какой зять мечтался маме – дочь знала досконально.
Ей хотелось юношу в очках, гуманитария, не склонного к резким движениям. Или, ладно, не в очках, и даже не гуманитария, главное – никаких резких движений. Бизнесмена не надо, упаси бог, с ними страшно. Бизнесмены рискуют, пьют, прогорают, бандиты отбирают у них квартиры, судебные приставы отбирают у них телевизоры. Огромные мышцы тоже не нужны – это как-то слишком, это не стильно, такие мышцы накачиваются посредством резких движений.
Мама не терпела резких движений.
Были времена – Мила не уважала свою мать. Считала неудачницей. Когда тебе шестнадцать лет, ярлыки вешаются легко. Отца тоже не уважала, но отец был ни при чем: выбирает всегда женщина, окончательное решение – за ней, отец не виноват в том, что он слишком добрый, мягкий и не способен к маневру; виновата мама, зачем она выбрала себе мужчину, начисто лишенного амбиций? Когда тебе шестнадцать, когда вокруг погромыхивает девяносто шестой год и по улицам в черных машинах несутся многие крепкие, злые и амбициозные дядечки, ты поневоле сравниваешь их со своим отцом, тихим человеком из науки, и если это сравнение не в пользу отца, кого ты винишь? Свою мать. Почему не выбрала крепкого и злого?
Ладно, сердцу не прикажешь, но сама-то? Всю жизнь в бухгалтерии, а главному не научилась. Была бы посмелее, похитрее, мыслила бы шире – сейчас сидела бы в банке или в нефтяной конторе. Получала бы оклад нехилый. Не за трудолюбие, конечно, – за то, что подписывает платежки в адрес багамских офшоров. В девяностые годы бухгалтеры делали бешеные карьеры. Самое смешное, что мама даже не поняла, что это за странные «ревущие девяностые» пронеслись мимо ее темного кабинетика в районном отделении Фонда обязательного медицинского страхования. Она их не заметила, и все события – включая приватизацию, финансовые пирамиды, семибанкирщину, коробку из-под ксерокса и прочие легендарные страсти – видела только по телевизору. «О боже, – думала девочка Лю, оглушенная монологами шефа, большого любителя ностальгии по временам бешеных денег, – в девяносто первом году матери было только тридцать семь, а отцу – тридцать девять, почему они – крепкие, сильные и умные люди – не бросились в гущу событий? Почему не подсуетились?»
Теперь дочери было почти двадцать девять лет, она поумнела и поняла, что мама добилась своего. Маму вынесло к тихому берегу. Мама пересидела всех. Не делая резких движений, она считала государственные деньги при Михаиле Сергеевиче, при Борисе Николаевиче, при Владимире Владимировиче и при Дмитрии Анатольевиче. Как там сказано: «Кто понял жизнь, тот не спешит»? Теперь они с папой и машину в кредит купили, и ремонт сделали, и в Прагу прокатились, и телефон у мамы теперь не сильно дешевле, чем у дочери, и у косметолога ежемесячно оставляется приличная сумма, и отряд итальянских сапог в шкафу выстроен, и муж, что характерно, уцелел, всегда рядом, в бизнес не полез, под утюгом бандитским не лежал, на допросы не ходил, паленой водкой не травился, к молодой любовнице не сбежал и сейчас чувствовал себя прекрасно.