Псевдо

Гурин Макc

Упал туда мир и жалобно застонал, а я из этой ямы хуй выпущу! И более того, что хуй — кровь выпущу и выколю зенки!

Специально для тебя, Иринушка: ПИПИСЬКА!!!

Трагедия разыгралась так: Божийдаров, чья мама — Светлана Ивановна тоже…

И опрокинулась лодка. И парабеллум не нужен уже. И ничего не нужно. И медведица большая и белая проплывала на льдине. И Умка. И всё им казалось мало. (Сейчас поезд приедет. Имеется в виду метрополитен. Имеется. Всегда в продаже имеется. Всегда в продаже горячий метрополитен!)

Божийдарову холодно.

Многим тепло. Очень многим сейчас тепло. Что с того?

Многим тепло, а Божийдарову-то холодно. Так-то вот так, мои дорогие. Святая…

А с Еленушкой, кстати, сегодня по телефону разговор был. Такая стала клёвая, деликатно-язвительная девка. Кайф! (не то слово!) Или всегда такая была, и только со мной жалостливо так нежно мяукала, как котёнок (котёнком я константинно называл свою первую жену Милу). Жалостливо, говорю, мяукала, потому что, наверное, любила меня, мудака, а со всеми остальными всегда такая была, как со мной теперь, когда я стал такой же, как те мудаки были тогда.

(Данный абзац был мною полностью завершён за два с половиной часа до написания. Это редкость, ебёмте.)

Когда я был маленький, и когда мне было при этом шестнадцать лет (только исполнилось) мы с Дуловым сочиняли песенки: я — текст, а он музыку. Я тогда, глупышка, любила питерский рок и сподобилась я, дурочка, сочинить нечто:

 По ступенькам вверх, кубарем вниз — тренировка ежедневных падений ниц… и т. д.

А музыка была при этом чем-то похожа на Майкла Джексона, и раньше на неё был текст Дулова:

…зигзагами мысль из голубого дыма, магический круг со вчерашним я. Звон стекла сквозь музыку пульса, Ночь в бездонных глазах…

И припев: Кристина!..

Вот такой вот мы занимались вот поебенью. Хотя дуловский текст весьма и весьма для 15-ти тогдашних дуловских лет. Лучше моего. (Всё-таки, блядь, в метро совершенно некомфортные условия для ведения «простой литературной работы».)

К Божийдарову медленно подплыла рыба, неожиданно нежно и предварительно проведя плавником по спине, и человеческим голосом, прямо-таки ангельским голоском, молвила: «Садитесь, я подвезу вас!..» И они поплыли в ночи. Человек и рыбёшка. Поплыли вдвоём в тишине. И в высоте зазвучала третья часть шостаковичевской симфонии N 5, ре минор.

Я думал несколько дней подряд, когда продолжу? Когда? В какой-то миг подумал, что никогда. А вот продолжаю: Кошеверов в тамбуре восьмого вагона, следующего, как и весь поезд, по маршруту «Архангельск — Москва», говорил о своей маме. Как

вы думаете, о чём именно?

И многое уже кажется сном. И излишние фразы. И сказать — это уже только для того, чтобы продолжить. Чтобы то, что началось по воле не по моей получило-таки продолжение, как и всякая ерунда.

Архангелогородец Рома, режиссёр и рок-музыкант, не дал нам соскучиться в предыдущие дни. Знаете ли вы, каким путем? Не хочу. Устал говорить.

Когда я слушал в очередной раз «Богородицу» Другого Оркестра, вру, чуть позже, я придумал эпиграф ко всему «Псевдо», который вы уже хорошо знаете: «Общение — чепуха! Мы честны лишь тогда, когда остаемся одни…» И не стыдно мне за сие многоточие. Что делать! Не стыдно и всё!

Я четыре дня не дрочил себе хуй, а за сегодняшний — уже трижды. Только что ушла тётя. Сейчас я пойду к ним в комнату, где стоит видеомагнитофон, поставлю кассету с порнографией и подрочу в четвёртый раз.

Последний, третий, я дрочил, представляя себе всякие штучки с бывшей Еленой.

Всю мою жизнь мне, хорошему, мешают какие-то мудаки. Вася как-то раз высказался по этому поводу так: «Может быть ты ошибаешься во всём, о чём говоришь, Максим? А? Может быть а?»

Да, Вася, может быть, да только всё равно ты мудак!

Опять метро. Станция «Новокузнецкая». Студия. Запись. Другой Оркестр воистину. Шатает меня, оболдуя!.. Ку-ку.

Божийдарочка выпала из седла. Упала. Больно ей стало. Ивлен оказался рядом, подхватил и унёс. Понёс на вытянутых руках, то и дело спотыкаясь о камни. Принёс на вершину горы и перевёл дух. Перевел стрелки часов, перевёл английский стишок, подписался «Маршак», прочитал молитву вкрадчивым шепотком и сбросил Божийдарочку вниз…

Упала. Больно ей стало. Выпала Божийдарочка из седла. Божийдарову Милу, божийдарочкину сестричку, господи-мудила подарила мне. Спасибо тебе, всеведущая мудила.

Все хорошо по-своему было в человеке, называемом Кирилла Петрович. Да только Дубровский в нем был нехорош. И ещё Александр Сергеич был, и была у него дружеская нога. Ещё рядом с ним лейтенант Саул был и был он француз, и как у всех французмэнов, была у него женщина.

Впрочем, даже не женщина толком была у него, а снежная баба, пышная и румяная. И трахал он этот снег по ночам, и не надоедало ему.

Мила, неужели ты ничего не помнишь? Мила, Мила моя, ведь так часто и с радостью еблись мы с тобой и о многом так философствовали, лежа в просторной арабской кровати! Как же так? Отчего же, право? В чём повинен человеческий сын Максимка?

Мэо мне говорил, что написал повесть, после которой умереть право имеет. Имел «Безымян^2ую повесть» в виду. Я прочитал. Мне очень понравилось. Но мир остался таким же, как был, как будто и не было никогда никакого Мэо с его повестью или Скворцовки с его злоебучим «Псевдо». Это как?!

Злокачественная опухоль. Хочу, чтобы замкнулось всё на самоём себе! Замкнулось и затряслось от электрического переизбытка. Чтобы обуглилось, чтобы горело, светило, сверкало и было, как надо!

Мне и Милуше, Милуше и мне, нам говорила Исааковна Еленушка Вигдорова, что самое страшное, когда в истории появляются люди, которые знают как надо.