Прыжок

Лапперт Симона

В молодости Эдна каждый день сидела в той каморке на вокзале Фрайбурга и добросовестно выполняла свою работу: отвечала на звонки, печатала протоколы, составляла графики. При этом она мечтала только об одном: самой выйти на рельсы, самой стоять в кабине машиниста и с грохотом нестись по округе. Над ней смеялись. Мол, не женская это работа. Куда мы придем, если пустим женщин управлять такой техникой. Женам железнодорожников раздавали брошюры, в которых писалось, как им следует обходиться с мужьями: всегда выглядеть привлекательно, не докучать мужчине своими проблемами. У нее не было мужа. Не то чтобы ей никто никогда не нравился, но мужчины всегда стояли ей поперек дороги. У нее была мечта. Проработав три года секретарем

в дирекции вокзала, она знала о локомотивах больше, чем большинство простофиль, что каждый день управляли поездами. Дома перед зеркалом она тренировала мужеподобную походку и низкий голос. Однажды ей даже разрешили быть проводницей. Ее задачей было ходить за начальником поезда, пересчитывать пассажиров и расспрашивать об их маршрутах для общенациональной статистики. Это приключение длилось четыре дня. А после — еще пять лет ожидания. Только в конце восьмидесятых женщинам наконец разрешили обучаться на машинистов. Тогда ей было уже тридцать восемь лет. Она записалась самая первая и самая первая получила свидетельство. Не было на свете ничего прекраснее мгновения, когда локомотив набирал полный ход и она мчалась ранним утром среди туманных полей, распугивая косуль. Она чувствовала душевное спокойствие. Была только она, кабина машиниста и скорость. На протяжении восьми лет она каждый день с нетерпением ждала момента, когда закроется дверь кабины и поезд тронется. Все изменилось в тот вторник, когда мужчина в клетчатой пижаме встал на пути. Она видела его совершенно отчетливо. Он улыбнулся ей. Седые волосы, в уголке рта зажата сигарета. Он улыбнулся и раскинул руки, как делают, когда желают обнять того, по кому давно скучали. С распростертыми руками он встречал ее. И она никогда не забудет тот глухой звук удара, когда тело оказалось под шасси локомотива, грохот, запоздалое торможение. У этого мужчины было трое детей и жена, а еще гора долгов, которую, как он думал, он похоронит под колесами локомотива. Прошло два месяца, прежде чем она снова смогла вернуться в кабину. И всего две недели, прежде чем на путях появился еще один — мальчик в кожаной куртке, наушниках и с прижатым к груди плеером. Он не улыбался, выглядел испуганно, загородившись руками, будто защищаясь от побоев. Из одного наушника еще звучала музыка, Эдна услышала очень тихий бас, рухнув на колени на щебень возле мальчика. Мальчик прожил еще две песни. То был ее последний день в качестве машиниста. Больше она в кабину не вернулась.

Посетители кафе засуетились, один за другим доставали кошельки. Розвита стала складывать вместе опустевшие стулья. Когда все разошлись, она подсела к Эдне и выложила на стол свою электронную сигарету.

— Как ты думаешь, — Эдна большим пальцем указала за спину на светло-зеленый дом, — думаешь, она правда хочет… ну, ты понимаешь.

Розвита пожала плечами и встала.

— Мне кажется, она слишком зла для этого. Кто злится, тому есть что терять.

Вернувшись, она принесла бутылку «Егермейстера» и две рюмки, наполнила обе до краев и одну подняла.

Эдна лишь пригубила.

— Думаешь, она сумасшедшая?

Розвита поставила пустую рюмку на стол.

— А кто нет? Мы миллионы лет торчим на этой планете, эволюционировали уже с ног до головы, пьем капучино и «Егермейстер», у нас есть радиоуправляемые машинки, искусственные ногти, помпы для увеличения пениса, кокаин и кресла-качалки, канарейки, войны беспилотников и яблочные ароматизаторы, — и при всем при этом мы все равно находимся во власти любви и желания быть чьим-то счастьем, во власти усталости и людей, подаривших нам жизнь, и вынуждены постоянно бороться с ленью. Так что, по-моему, быть психически здоровым — уже аномалия.

Двумя глотками Эдна осушила рюмку. Согревающий ликер потек в ее слабый желудок.

— Мне не хватает скорости, — сказала она спустя некоторое время. — Я скучаю по пустынным перегонам и ощущению свободы.

Розвита кивнула и подлила ей.

— Если хочешь, — сказала она, — я возьму тебя как-нибудь

покататься на своем мотоцикле, в коляске. Часа в четыре утра автобан почти полностью в нашем распоряжении. И потрясающие горные перевалы.

Эдна похлопала Розвиту по тыльной стороне ладони. «Мы с ней как две черепахи, — подумала она. — Одиночки, которые избегают привязанностей. Лишь иногда касаемся друг друга и понимающе киваем — и этого достаточно».

— Посмотрим, — ответила Эдна. Она глянула на часы. До среды оставалось всего несколько минут.

Генри

Про сон нечего было и думать. Генри сел на скамейку неподалеку от входа в парк и протер глаза. Им с Тощим Лукасом удалось остаться незамеченными во время закрытия, но это не сильно помогло. Каждые двадцать минут полиция включала сирены, чтобы бедняжка на крыше не уснула. Теперь, когда стрижи наконец угомонились, стало действительно тихо и спокойно. В кустах стрекотали сверчки, вдали из автомобиля доносилась «Sexual healing» Марвина Гэя, пахло свежескошенной травой и лосьоном после бритья, с которым переборщил Тощий Лукас. Вот уже полчаса этот сумасшедший гонял по парку на велосипеде, который еще днем нашел за пунктом сбора стекла.

— Удачный день, — радовался он, поочередно поднимая руки с руля. — Какой удачный день!

Идти в ночлежку Генри все же не хотел. Он не любил функциональные помещения, в них он острее всего ощущал, что у него больше нет дома. Еще в былые времена он не любил селиться в гостиницах во время командировок. Эта серо-бежевая имитация домашнего уюта, картины и мебель, которая так желала всем угодить, что в итоге не нравилась никому. В левом кармане куртки позвякивала мелочь, вырученная за продажу вопросов, — был удачный день для торговли из-за скопившихся на площади зевак. Генри посмотрел вверх на женщину — она, сжавшись, сидела у дымовой трубы.

— Как же быстро можно уйти из жизни, — сказал он скорее себе, чем Тощему Лукасу, который тем временем слез с велосипеда и сел по-турецки на скамейку, ласково похлопал по рулю велосипеда, словно потрепал за ухом пса.

— Не говори, учитель. Вот честно, если кому перейти дорогу, так это случится намного быстрее. Никому нельзя переходить дорогу, никогда, вот я о чем.

— Вздор, — возразил Генри. — Появляясь на свет, ты уже переходишь кому-то дорогу, и ничего ты с этим не сделаешь.

Тощий Лукас загнул свое правое ухо, да так ловко, что оно не сразу приняло прежнюю форму. Генри теребил подарочную ленту на коробке конфет с нугой, которую купил днем в кондитерской на Рыночной площади. Его сыну сегодня исполнилось девятнадцать лет. Наверняка он сейчас пьет пиво с друзьями или целуется с девушкой у подъезда. А Эстер наверняка испекла морковный торт. Она пекла его на все дни рождения. Ее морковные торты были самыми вкусными на свете. Интересно, они говорят о нем? Скучают ли в глубине души во время праздничного ужина? Жива ли еще ее курица?

— Вот честно, учитель, она же еще так молода. Почему же хочет покончить с собой? Это же страшно, ты так не думаешь?

Генри помотал головой:

— Разве ты не видел упорство в ее лице, ярость во всем теле? Тот, кто кричит и свирепствует, не хочет кончать с жизнью. Он хочет, чтобы она была другой.

Тощий Лукас разделил волосы на три пряди и начал заплетать косу.

— От своих желаний нельзя отказываться, учитель, иначе смерть.

— Вот, возьми. — Генри протянул ему коробку конфет. — Это тебе.

Тощий Лукас застыл, бросил недоплетенную косу, потер ладони о штанины.

— Не-е, учитель. Не надо, честно. — Он уставился на носки своих ботинок, почесал руку, затем покосился на коробку конфет.

— Я думал, тебе такие нравятся, — сказал Генри и подвинул коробку ближе к Лукасу.

Тот уперся ладонями в скамью и чертил носками линии на гравии. Бросил взгляд на коробку, затем на Генри, его губы задрожали.

— Блин, честно, учитель, ты меня убиваешь. Я не помню, когда последний раз кто-то… и я не понимаю, почему ты…