Прозрение

Клебанов Семён Семёнович

— Простите, больше, чем сказано, может иметь другой смысл. А я имел в виду свой, определенный.

— Как появилась рекомендация? Ее просил Дмитрий Николаевич?

— Нет. Он даже не знал про нее. Я сам принес ее главному врачу.

— Вам Ярцев говорил, что ведет переговоры о работе в клинике?

— Разумеется.

— Зачем было скрывать от него? Как это понять, Леонид Алексеевич?

— Ярцев — человек щепетильный. Привык всего добиваться сам. Кажется, про бумажку мы все обговорили?

— Все обговорить, конечно, не удалось, — заметил Вячеслав Александрович.

— Опять ищете иной смысл? Так мы с вами на одном месте топтаться будем. Скучное занятие. Словно новички на стрельбище. Все пуляем мимо мишени. Пожалуй, самое время

определить цель. Кто есть кто? И как изволите понимать наш разговор? То ли идет допрос обвиняемого, то ли в свидетели меня зачислили? Проясните обстановочку, Вячеслав Александрович! Опыта в этой области, к счастью, не имею.

У Ледогорова, конечно, была трудная миссия. Он мог бы сразу рассказать о том, что привело его в санаторий «Голубой Иссык-Куль» и нарушить отдых Скворцова. Но процесс следствия до определенной поры не позволял ему раскрыть все происшедшее с Ярцевым. Была у него иная задача. И он стремился обходить острые углы в разговоре с генералом. Однако наступил момент, когда Скворцов потребовал от следователя ясного ответа, по какому поводу он дает показания.

И Вячеслав Александрович понял, что все возможности отвлеченных рассуждений исчерпаны, сказал:

— Леонид Алексеевич! Вы не обвиняемый и не свидетель. Как видите, я не веду протокол, не предупреждаю вас об ответственности за ложные показания. Мы просто беседуем. Почему интересуемся Ярцевым?

— Именно это меня волнует! — резко произнес Скворцов.

— Так случилось, что прокуратура вынуждена сейчас вернуться к расследованию одного дела, которое разбиралось тридцать пять лет назад.

— Стало быть, в тридцатом году, — заметил Скворцов.

— В этом давнем, сложном деле упоминается один молодой человек. Есть предположение, что это Ярцев. Тогда ему было восемадцать лет.

Скворцов тяжело вздохнул, но промолчал.

— Представляете, — продолжал следователь, — как трудно пробиваться сквозь толщу времени, вести следствие, устанавливать истину. Поэтому мы хотим как можно больше узнать о Ярцеве. Ведь следователь обязан выяснять не только уличающие, но и оправдывающие и смягчающие вину обстоятельства. В личном деле профессора я увидел вашу рекомендацию. Поэтому я здесь. Уверен, что вы, Леонид Алексеевич, как раз тот человек, который понимает меру моей ответственности за результат следствия. Можете на мои вопросы не отвечать. Ваша добрая воля…

Скворцов слушал сосредоточенно. Когда Ледогоров умолк, он неожиданно поднялся, вышел на балкон, посмотрел на серебристую гладь озера и тут же отвернулся, будто оно было причиной печали. Но увиделось ему другое озеро, задымленное, грохочущее взрывами… И катер, на котором ушел в десант Ярцев.

Скворцов вернулся в комнату, отхлебнул воды.

— Горькую весть вы обрушили на меня… Не могу я молчать… Наверное, я все-таки счастливый человек, — с тревожной надеждой рассуждал Скворцов. — Благодарю судьбу, что дожил до сегодняшнего дня и могу рассказать следователю по особо важным делам о Дмитрии Николаевиче Ярцеве. Не верю, понимаете, не верю! Может, там однофамилец? Хорошо, что вы меня нашли. Вы хотите побольше узнать о Ярцеве? Я вам про войну расскажу. Думаю, будет полезно.

В эту теплую ночь, томительно долгую и печальную, впервые все время горел свет в комнате санатория, где жил Скворцов.

Он говорил тихо, иногда умолкал, задумчиво хмурил лоб, вспоминая события давних лет.

— На фронте все на виду: кто смел, а кто оробел. И вот случилось, что я сам попал к Ярцеву под нож. От ран бог миловал, а от аппендицита не уберег. Знаете, было даже неловко признаться, из-за чего в госпиталь попал. Хотя мудрая санитарка Мартьянова считала: раз штатская хворь прицепилась, значит, скоро конец войне. Но до той победной поры еще далеко было… — Скворцов вытер капельки пота со лба и продолжал: — Все обошлось. Вскоре я снова был в строю. Но доктора Ярцева из виду не потерял, то и дело слышал о нем. Его, между прочим, окрестили Сивкой-буркой. Под «Пупсиком мы отходили,

несли потери. Так он впрягся в телегу и вместе с медсестрой вывез четырех раненых. Потом был случай — выговор ему влепил. Шофера моего — он на «виллисе» ездил — истребитель атаковал. Ногу прошил. Я звоню и санбат, спрашиваю: где Ярцев? А мне докладывают: «Он с санитарами на передовую уполз, раненых подбирать». Ну, думаю, я тебе покажу! Приказал: «Немедленно прислать на КП». Приходит — еле живой от усталости. Я говорю: «Твое дело — операционный стол, людей штопать! А ты что? Попадешь снайперу на мушку, где я хирурга возьму? Они на вес золота!» Распекаю, а он вздыхает, морщится. Вижу — не согласен. «Ну, скажи, я не прав?» Отвечает: «Нет, все правильно. Только у каждого, кроме обязанностей, есть и свой долг. У кого маленький, у кого побольше, но у каждого свой». Я эти слова запомнил. Потом дважды Дмитрий Николаевич участвовал в десанте. Про первый я узнал с опозданием, про второй — накануне. И приказал — запретить! Передали ему приказ. Думаю, все в порядке. Где там! Ушел с десантниками… Пришлось опять распекать. «Долго ты в герои будешь лезть? Если достоин — Звездочка сама тебя найдет! Ты скажи — кому на тебя жаловаться: отцу, матери, жене? Может, найдется управа на твою голову, ежели комдив для тебя ноль без палочки!» А он говорит: «Никого нет, один я». Не знаю почему, но я тогда вспомнил его слова: «У каждого свой долг», и спросил: «Тебе очень нужно лезть под пули?» Он, не задумываясь, ответил: «Нужно!» Мне показалось, что в его глазах мольба, что ли… Когда он уходил, лицо его просветлело. Таким Ярцев был на фронте.

Скворцов выдохнул, словно поставил точку.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

До отправления поезда Москва — Берлин оставалось двадцать две минуты.

Вдоль состава у распахнутых дверей вагонов чинно стояли проводницы в фирменных черных костюмах. Они с достоинством ожидали пассажиров.

Дмитрий Николаевич и Елена вошли в купе.

Крахмальной белизной сверкнула салфетка, покрывавшая столик, и сразу чем-то напомнила операционную.

Мысли мгновенно увели его в неведомую немецкую больницу, и он увидел себя там, перед стеклянной дверью, на которой нарисованы три красных круга. Они пламенели, как огонек светофора, запрещающий вход.

— О чем думаешь, Митя? — спросила Елена, заметив его остановившийся взгляд.

— Чушь всякая лезет в голову… Пойдем на воздух.

Они вышли из вагона и стали прохаживаться по платформе, где с каждой минутой становилось все суетливее.

— Ты почаще звони! Нет, лучше сообщи телефон в гостинице. Я сама буду вызывать. Ладно, Митя?

— Хорошо. Интересно, кто со мной в купе поедет?

— Какая разница?

— А вдруг — прекрасная дама?

— От души желаю тебе такой спутницы.

— Вот как! Раньше, Леночка, ты все-таки ревновала.

— Значит, поумнела, Митя. К старости поумнела.

Прибежал чуть запоздавший Останин. Он был в приподнятом настроении.

— С удовольствием бы сам прокатился! — сказал он. — Когда попадаю на вокзал в роли провожающего, завидки берут!

— Скоро угомонишься, бродяга? — Елена по-детски радовалась веселой болтовне.

Останин передал Ярцеву бутылку коньяка, посоветовав опустошить посуду с немецкими коллегами и непременно передать им, что непутевый друг загадал на этот сувенир. Потом с ухмылкой вспомнил о покупке ваксы — чтобы солнце играло в его начищенных штиблетах.

— И еще, Митя, — сказал Останин, — тебя станут спрашивать, в чем секрет твоего мастерства. На этот случай предлагаю байку. Был один капитан дальнего плавания. Каждый раз перед выходом в рейс он поднимался на капитанский мостик и заглядывал в какую-то бумажку. Как в молитвенник. Все знали про этот ритуал, но никто не ведал, что написано в бумажке. Капитан умер в одночасье. Решили узнать его секрет, вынули таинственный листок. Там было написано: «Впереди — нос, позади — корма». Вся капитанская премудрость. Воспользуйся.