Пройдя сквозь дым

Бессонов Алексей Игоревич

Когда они спустились на противоположной стороне холма в узкую, густо заросшую колючим кустарником лощину, Ланкастер вдруг схватил Огоновского за раструб правой перчатки:

– Сто пятьдесят метров, на два часа, три тонны металла со следами остаточного нагрева. Чандар, кажется, до сих пор не видит.

– Остаточного нагрева? – не понял Огоновский.

– Да, черт вас дери. Он был горячим утром, где-то в районе рассвета.

– Ваш шлем? – и Андрей машинально посмотрел на рогатый шлем Ланкастера, который висел, порядком ему, наверное, мешая, на широком боевом поясе гренадера.

– Да… он пискнул, я посмотрел

на дисплей. Ну что, идем? Или вы боитесь Чандара?

Огоновский поджал губы.

– Я вас, Виктор… да, идемте.

Он старался не шуметь настолько, насколько это было в его силах.

* * *

Более всего поражали деревья: толстые замшелые стволы казались надрубленными наискось, словно целая бригада спятивших лесорубов только тем и занималась, что полдня снимала верхушки: упрямо и бессмысленно. Заваленное еще зелеными ветвями металлическое тело с пузатой стеклянной кабиной лежало в развале трех толстенных стволов, недвижное и мертвое. Огоновский обошел справа какой-то дурацкий серебристый ломоть, глубоко впившийся в чавкающую гнилую листву прошлых лет, и замер. В шлеме загремел голос Ланкастера:

– Там – живой. Там живой…

И тут же возникло ощущение плеча: гренадер стоял рядом с ним. Огоновский сглотнул. Он надел шлем исключительно по распоряжению Ланкастера – до того массивная и бесполезная штуковина болталась за спиной – и это ощущение шлема, ощущение непривычной для него боевой обстановки заставило Андрея собраться, слегка поджав живот. Он ждал, не зная толком, чего ему ждать. Он молчал. Его пальцы взвели затвор охотничьего бластера.

– Странный какой-то аппарат, – прошептал Огоновский лишь для того, что бы не молчать. – Вертолет, что ли? Вот, кажется, то, что осталось от лопастей…

– Я был бы удивлен, увидев здесь антиграв, – коротко улыбнулся Ланкастер. – Если это то, о чем мы с вами думаем…

Не договорив, он пробрался сквозь трещащий кустарник и заглянул через стекло в кабину.

– Идите сюда, Андрей, – тихо позвал он замершего за его спиной Огоновского.

Андрей сбросил с себя охватившее его оцепенение и послушно приблизился к аппарату. Очевидно, остекление кабины было выполнено из достаточно прочного пластика, потому что падение не оставило на гнутых выпуклых панелях ни одной трещины. Глубоко вздохнув, Огоновский почти прижался к кабине носом.

Внутри, подавшись вперед и повиснув на крестообразном ремне безопасности, державшем его в глубоком кресле, сидел сурчхой. С первого взгляда Огоновский понял, что находящийся перед ним экземпляр отличается от тех, что погибли в ядерном бомбардировщике, приземлившемся посреди пустыни. Мех на его голове, короткий и гладкий, отливал приятным серебристым тоном, конечности выглядели более изящными. Голова сурчхоя свесилась на грудь, поэтому Андрей не мог не мог разглядеть лица, но все же ему показалось, что несчастный пилот – женщина.

– Знаете, – все так же полушепотом произнес он, – по моему, это фемаль. Надо попытаться открыть дверцу.

– Прикройте меня на всякий случай, – попросил Ланкастер. – Последний покойник, если я не ошибаюсь, начал палить сразу, едва увидел людей.

Огоновский согласно кивнул и, немного отойдя назад, поднял свой бластер. Задумчиво почесав кончик носа, Виктор сунул два пальца в небольшую выемку на овальной двери кабины и подергал обнаружившуюся

там защелку, но дверь, как и следовало ожидать, была заперта изнутри. Тогда в ход пошел десантный тесак, и после недолгой возни замок капитулировал. Пилот по-прежнему не подавал признаков жизни. Ланкастер по пояс всунулся в кабину, перерезал удерживающие сурчхоя ремни и без всякого труда выволок безвольное тело наружу.

– Давайте теперь я, – подался вперед Огоновский, распахивая медбокс.

Серебристый жучок микросканера прополз по голове чужака и замер. В боксе у Огоновского пискнуло. Ланкастер стоял чуть левее, но не с излучателем, а с десантным тесаком в напряженной и вытянутой вперед правой руке. Андрей вытащил из своего бокса небольшой черный треугольник, пристроил его у основания шеи пилота и отстранился.

– Все в порядке, сейчас она придет в себя. Готовьте транслинг.

Ланкастер медленно качнул головой. Лицо сурчхоя, слегка вытянутое, покрытое волшебным, переливающимся в солнечных лучах пепельно-серебряным мехом, странным образом притягивало его взгляд. Так, будто он уже видел это лицо когда-то, очень давно, в пору принцесс и летающих замков…

Огоновский без усилий приподнял все еще лишенного сознания чужака и бережно усадил на кучу валежника спиной к узловатому древесному стволу. В это мгновение веки пилота содрогнулись, и в лицо Андрею блеснули серебряные искорки; он изумленно моргнул – потому что таких завораживающих глаз видеть ему еще не приходилось ни у одного существа. Удлиненные, чуть приподнятые к вискам, они походили на пару бирюзовых капель, из глубины которых горели серебром узкие вертикальные зрачки. Огоновскому послышалось, что сурчхой издала короткий едва уловимый стон – и в тот же миг она отшатнулась от него. Впрочем, это его не удивило, подобная реакция выглядела совершенно естественно для любого существа, впервые соприкасающегося с порождением иного мира. Андрей подался назад, с удовлетворением отметив что настоящего шока, видимо ждать не придется: спасенная, хоть и вжалась спиной в дерево, все же выглядела достаточно спокойной.

– Вы уверены, что транслинг будет работать? – тихо спросил Ланкастер, по-прежнему стоя у распахнутой кабины вертолета.

– Должен работать… – пожал плечами Огоновский. – Ее мозг использует совершенно те же способы накопления и обработки информации, что и наш с вами.

– А насчет пола? Дорогой доктор… вы не могли ошибиться? – с озабоченностью в голосе поинтересовался гренадер, делая шаг вперед.

Андрей успел лишь кивнуть в ответ, потому что сурчхой вдруг стремительно повернула голову и уставилась на Ланкастера, очевидно, не замеченного ею ранее. Виктор замер на месте, и Огоновский, завороженный происходящим, увидел, как на его лице с резкими, закаменелыми в надменном презрении чертами проступает улыбка.

Счастливая и немного удивленная, как у ребенка, взаправду повстречавшего доброго волшебника.

– Элле Суинни, – произнесла она.

– Вас зовут Суинни? – не двигаясь, переспросил Ланкастер.

– Да, это мое имя, – спокойно ответила та. – А как зовут вас, загадочные люди? Вы не похожи на тех людей, что я видела прежде.

– Прежде? – изумился Огоновский. – Вы уже бывали здесь?

– Я не уверена, что меня занесло именно в тот мир, откуда приходят люди, с которыми я сталкивалась ранее. Вы не очень похожи на них…