Proxy bellum
Шрифт:
— Кошмар! Это просто кошмар! Как вы тут живете? — тихо спросила вечером Любовь Петровна у президента.
— Трудно, как видите, — не менее устало произнес он. В том числе и потому, что за тоже самое время, фоном, провел ничуть не меньше встреч и совещаний, нередко более напряженного характера. Обещать так, чтобы в это поверили — сложно. Особенно если враг уже год или даже больше рассказывает, будто бы ты его собираешься обмануть. И страшилки всякие нагнетает…
Часть 2. Глава 7
1931,
— Вы Михаил Васильевич уже становитесь притчей во языцех, — заметил Ататюрк, присаживаясь на стул у небольшого чайного столика. — Такие неожиданные и интересные встречи на природе.
— Погода то какая дивная. И тут из-за бриза не жарко.
— Конечно. Очень благостно. А позвольте полюбопытствовать, отчего же пикник, как у Софии? — произнес он с акцентом, но выбирая занятные порой обороты.
Сразу как Союз стал стремительно набирать силу он и занялся этим вопросом, пригласив для наставничества белогвардейца из числа тех, что решили остаться в Турции. И выучил также, как перед этим освоил французский и немецкий.
— А вы о ней уже слышали?
— Конечно. Эта ваша тайная встреча с Петеном уже на следующий день обсуждалась всей Европой. Теперь вы предлагаете чая попить уже меня. И обстановка… — махнул он рукой. — Горы. Море. Очень необычно. Зачем?
— Это называется инсталляция у художников, — улыбнувшись, ответил Фрунзе.
— Пусть так. Да и к чаю я отношусь очень тепло. Но почему чай? Почему не шашлык? Меня прямо раздирает любопытство.
— Потому что мы с вами — цивилизованные люди. А он — дикарь, варвар. Как мне еще с ним себя вести?
— Петен? Дикарь? Вот уж удивили.
— Только между нами… — голосом заговорщика произнес Фрунзе, подавшись вперед. — Он съел лягушку!
— Что?
— Истину вам говорю — этот варвар сожрал лягушку. Ну какой после этого из него цивилизованный человек? Я-то пошутил, заказав их несколько шампуров. А он взял — и сожрал…
— Ну если так… — расплылся в улыбке Ататюрк.
— Вы знаете — я не мусульманин, а потому ваши запреты духовного характера не блюду. Но лягушка… Боже. Я знал, что французы странные, но, чтобы ТАК? Понятно, если бы в голоде, в нужде такую дрянь съесть для выживания. Никаких вопросов бы не задал. Да даже если бы на спор. Но сытым и довольным ради поиска необычного вкуса… это за гранью моего понимая. Это же ЛЯГУШКА!
— Да, для меня это тоже звучит дико, — согласился визави.
— Ну а если честно, то, как вы правильно заметили, нашу встречу с Петеном обсуждали все кому не лень. Я потому ее спонтанно и организовал, чтобы разведки не успели подготовиться. У нас же так не получилось. Поэтому я и пригласил вас сюда — переговорить с глазу на глаз. Как вы видите — далеко все просматриваться. Никто случайный не подойдет. А наши люди, я надеюсь, лишнего болтать не станут. Звуки же моря и ветра позволяют довольно надежно заглушить работу направленных микрофонов, если кто решится их использовать.
— А почему не в кабинете?
— Потому что в кабинетах иной раз бывают уши. Времени обеспечить надежные периметры тут, в Крыму, я пока не нашел. Много работы. Сам почти из Москвы не выезжаю иначе как с проверкой или инспекцией. Отдыхать некогда. Вот до Крыма руки и не доходят в плане организации нормальных резиденций. Так что прошу простить меня за вот такой экспромт. Попив чаю, мы обязательно займемся шашлыком. И уж точно без всяких этих лягушек.
— А эти микрофоны… правленые, они что действительную существуют?
— Направленные. Да. Позволяют послушать иной раз с нескольких километров чужой разговор. А вообще мой совет — если есть возможность — разговаривайте у шумящей воды. Я с супругой часто беседую о важных делах зайдя в ванную комнату и включив воду максимальным напором. Мало ли жучок или может еще что? Осторожность в таких делах не помешает.
— И вода прям помогает?
— Не панацея, но опытные записи, которые сделали мои ребята, отличаются крайней трудностью понимания речи. Особенно если говорить шепотом. А в идеале использовать еще какой-нибудь необычный язык. Желательно редкий и далекий от ходового.
— Интересно…
— Времени у нас немного. А пока… вы ведь догадываетесь, о чем я говорил с Петеном?
— Только догадываюсь.
— О чем же?
— О войне и о том, как ее заканчивать. Она ведь стала внезапно крайне неудобна и невыгодна Парижу.
— Среди прочего. Мы обсуждали послевоенный мир. Как он будет устроен. И я доносил до Петена, что мы не можем допустить, чтобы Ливония и Финляндия были хотя бы нейтральны. Для нас это вопрос национальных интересов. Именно по этой причине они войдут в состав Союза.
— Санкт-Петербург? Речь идет об угрозе вашей старой столице?
— Да, но не только. Там и морские дела, и угроза целому региону, и логистические проблемы… целый ворох разного рода стратегических вопросов.
— Понятно. И к чему вы мне это говорите?
— К тому, что Россия и Турция не вчера познакомились. Мы воевали столетиями. И хорошо за это время друг друга изучили. Как мне кажется — в таких долгих противостояниях и рождается настоящая дружба.
— Да, пожалуй. Но я равно не понимаю намека.
— Я хочу вам сказать, что ни я лично, ни Союз воевать с Турцией не стремится, но…
— Но?
— Но нам стало известно о ваших переговорах с французами и англичанами. Вы думаете я почему вам про направленные микрофоны говорил? Вот потому и говорил. Стенограммы ваших переговоров я читал. И это вынудил нас поднять старый вопрос, который впервые озвучивала еще Екатерина II Великая. А в некоем духовном смысле — аж Зоя Палеолог.
— Проливы?
— Ну Зоя не их имела в виду, она мыслила возрождением Византии, но да. Для нас геополитическим вопросом являются проливы. И мы не можем позволить даже нейтралитета.