Провинциал. Книга 3
Шрифт:
Покуда не пришла официантка все сидящие за столом хранили молчание. Истер тоже молчала, хотя глаза её смеялись…
— Принесите, пожалуйста нам графин фруктового сока, — обратился я к дородной подавальщице, — и пару бокалов… — как вы поняли, я не собирался поить соком ни Бояндина, ни его юриста.
Показательно то, что ни один из них не попытался чего-либо заказать для себя. Прямо-таки, апофеоз жадности…
Когда графин с соком занял своё место на столе, я предложил всем присутствующим:
— Ну, давайте
Кроме того, она положила рядом и неприметную коробочку с генератором искажающего поля, дабы исключить возможность подслушивания.
Глядя на неё, Казимир тоже выложил на стол свой регистратор.
Судя по тому, что оба регистратора уже включены и каждое слово, сказанное за этим столом, фиксируется, можно было приступать непосредственно к переговорам. И я взял инициативу в свои руки:
— Итак, я хочу начать со своего первого требования…
— Занятно, — прокомментировал Бояндин.
При этом голос его был абсолютно бесцветным, механическим. Ну ничего, я думаю, сейчас ему придётся немного оживиться:
— Моё требование заключается в том, что я согласен вести переговоры о заключении мира между нашими родами только при условии передачи мне вот этого участка земли…
Одновременно с тем, как я произнёс эти слова, Истер аккуратно извлекла из своей папочки лист бумаги, на котором были нанесены границы участка.
Бояндин брезгливо, двумя пальцами взял бумагу за уголок и поднёс к глазам. Сконструировал возмущённую физиономию и выплюнул:
— Об этом не может быть и речи…
После чего с неприступным видом уставился в пространство за моей спиной.
Я был к этому готов. А потому, с лучезарной улыбкой поднялся с места и обратился к Истер:
— Дорогая, забирай наши девайсы, да поехали домой. Как и ожидалось, разговор не заладился, — после чего, уже повернувшись к Бояндину, продолжил, — графин сока оставляю вам, наслаждайтесь, — и протянул руку Истер, чтобы помочь ей подняться.
Бояндин открыл рот. Потом закрыл. Потом опять открыл…
Пока Истер грациозно поднималась из-за стола, он так и продолжал изображать длинную и тощую рыбу, выброшенную на сушу, и крайне возмущённую этим фактом.
— Постойте! — это его юрист сориентировался в ситуации, и, поняв, что переговоры под угрозой срыва, позволил себе проявить инициативу.
— Остановить меня может только недвусмысленно сформулированное согласие вашего нанимателя удовлетворить высказанное мною требование, — сказал я, глядя в его рыбьи глаза.
— Дайте мне пять минут! — взмолился он.
— Две, только две минуты, — я сокрушённо покачал головой, — да, кстати, время уже пошло…
Козлевич повернулся к Бояндину и буквально прорычал ему в лицо:
— Соглашайся.
— Но я… — Федот
— Или ты соглашаешься, или я ухожу вслед за ними, — страшным голосом пригрозил нанимателю юрист.
— Хорошо, — безжизненным голосом отозвался Бояндин.
Судя по бледному лицу и остановившимся глазам, его терзали невыносимые, ну, просто, адские муки… Как если бы ему тупым ножом ампутировали конечности без наркоза. Одну за одной.
Ещё несколько минут у нас ушло на то, чтобы бедняга чётко и внятно произнёс на запись своё согласие на передачу требуемой мною земли, с указанием всех реперных точек отторгаемого участка.
Но, как вы понимаете, это было только начало.
Потом начался продолжительный торг.
Правда, стоит признать, что после этой нашей победы нам с Истер оставалось только дожимать вяло сопротивляющегося Бояндина.
Очень его выбило из колеи то, что мы не только знаем о его активах, но и располагаем копиями документов, свидетельствующих о наличии этих самых активов.
Поняв, что утаить ничего не удастся, Федот Мирославович окончательно сник.
У меня сложилось такое впечатление, что теперь он оспаривал наши доводы только по инерции, внутренне смирившись с тем, что всё то, ради чего он годами недосыпал и недоедал, теперь у него неминуемо отнимут.
Его юрист возражал гораздо энергичнее. Он сражался за каждый хозяйский рубль, подобно льву, но всё было тщетно.
Мы, зная о каждой копейке, завалившейся за подкладку бояндинского пиджака, упорно гнули свою линию.
И, наконец, настал тот момент, когда я понял, что выдавить из проигравшей стороны ещё хоть что-нибудь уже невозможно.
В результате нашего прессинга Бояндин согласился отдать почти все свои деньги, разве что, кроме тех, что вращались на бирже. Их я великодушно согласился ему оставить, так как почувствовал, что это у него действительно последнее.
И за эти остатки он будет сражаться с отвагой обречённого. Сражаться насмерть.
В мои планы не входило полное его уничтожение, так как после того, как исчез Овечкин, это ходячее недоразумение уже никакой опасности для меня не представляло.
По большому счёту, я рассчитывал оттяпать у него нужные мне земли, и урвать миллионов тридцать-сорок.
А по итогу получилось так, что помимо того самого земельного участка мне досталось не жалких тридцать миллионов, а почти сотня без малого.
Так что мы с Истер даже перевыполнили свою программу-максимум.
Теперь осталось только зарегистрировать составленный и согласованный высокими договаривающимися сторонами мирный договор в отделе конфликтов.
И всё. Война закончится. Зло будет окончательно наказано и лишено денег. А добро в моём лице, разумеется, восторжествует.