Провинциал. Книга 3
Шрифт:
— Добрый день, Аполлинарий Александрович, — Бояндин постарался успокоиться, — зачем я вам понадобился?
— А вы не догадываетесь? — с нехорошей усмешкой поинтересовался собеседник.
— Догадываюсь, — сокрушённо вздохнул Федот, — вы по поводу исчезновения нашего с вами нанимателя?
— Совершенно верно, — подтвердил Дратвин, — и у меня к вам вопрос. Если вы на него сейчас мне внятно не ответите, то я вынужден буду уступить вам дальнейшее руководство этой военной авантюрой… Вопрос простой: что делать будем?
Бояндин
— Давайте договоримся так, — Бояндин ощутил, как от волнения пересохло во рту, — я перезвоню вам через полчаса, и мы с вами решим, что предпринять. Годится? — и в разговоре повисла тягостная пауза…
— Хорошо, — через тридцать секунд, показавшихся Бояндину вечностью, прозвучал бесцветный голос Дратвина, — я жду ровно пол-часа, и ни минутой дольше. Если вы протянете сверх этого хоть секунду, то можете вообще не утруждаться.
— Я понял вас, тогда в течение получаса я вас обязательно наберу, — сказал Бояндин и нажал отбой.
Он был в панике, он чувствовал, что быть ему крайним. Вот сейчас Дратвин дал ему понять почти открытым текстом, что готов устраниться в любой момент, сбагрив на него весь ворох проблем. Да, надо что-то делать…
Итак, что мы имеем?
Войска будут подчиняться командам ещё пять дней. Потом они просто уйдут и оставят его наедине с Антоновым, который, несомненно, разделается с ним, как бог с черепахой.
А если до сих пор над Антоновым не одержана победа, то за оставшиеся дни разбить его, тем паче, нереально.
Значит, с ним нужно договариваться. Другого выхода просто нет…
Вопрос, как?
После недавнего орбитально удара, и последовавшего за ним штурма, окончившегося, кстати, неудачей, напугать осаждённых, наверное, не удастся уже ни чем.
Мало того, даже сделать вид, что есть реальная возможность создать для них ещё какую-нибудь серьёзную угрозу, не получится.
Значит, вести переговоры с позиции силы возможным, ну, никак не представляется.
А что нам тогда остаётся? А остаётся крайне невыгодная, но сейчас единственно возможная переговорная стратегия.
Это стратегия добровольных уступок. Вынужденное проявление слабости, которое еще в древности называли «жестами доброй воли», хотя все прекрасно понимали, что если бы была возможности обойтись без подобных жестов, то ею, несомненно, воспользовались бы.
В создавшейся ситуации подобным жестом доброй воли может стать снятие осады.
Сразу же после этого, покуда у осаждённых ещё не стихла радость от того, что осада снята, необходимо предлагать переговоры.
Ну и там уже торговаться, торговаться, и ещё раз торговаться…
Придётся поступиться многим, но за
Господин Бояндин слегка успокоился. Путь, который может вывести из тупика найден, и Федот Мирославович, мельком глянув на часы, потянулся к коммуникатору…
Когда подготовка к вечернему рейду была в самом разгаре, со мной связался Семён и предложил подойти к нему, в центр управления нашей обороной.
На мой вопрос, а, зачем я там вдруг понадобился, он, действуя в своей манере, напустил тумана и так толком ничего и не объяснил.
Но однозначно намекнул на то, что будет очень и очень интересно.
Так что, для того, чтобы понять, в чём там дело, мне, всё-таки, пришлось отложить в сторону все свои дела и пройти к нему. Умеет он заинтриговать, этого не отнимешь.
В штабном бункере тихо шуршали большие лопасти вентиляторов, постоянно моргали многочисленные индикаторы, похожие на спятивших светлячков, расползшихся по стойкам с аппаратурой.
Дежурные операторы тихо обменивались короткими репликами.
Семён сидел на своём любимом вращающемся кресле и глядел на стену, увешанную информационными панелями.
Услышав, что стальная дверь, пропуская меня, начала втягиваться в стену, он обернулся, и, когда увидел, что это я, радостно улыбнулся и приглашающим жестом указал на место рядом с собой:
— Проходи, располагайся…
Я не стал спорить, и, плюхнувшись в объятия анатомического кресла, поинтересовался:
— И зачем ты меня сюда заманил, старый таракан?
Дядька угрожающе, и, в то же время, комично пошевелил усами и нарочито-обиженным тоном возразил:
— И вовсе я не старый…
— Значит, против таракана возражений нет? — прищурился я, — ну, давай тогда, рассказывай…
— А посмотри-ка ты вот на эту, например, голопанель, — и он ткнул пальцем в один из экранов, висящих перед нами, — и скажи мне, а что ты там видишь?
Я окинул взглядом унылый степной пейзаж, который транслировался на этот экран, посмотрел с недоумением на Прокопьича и выдал очевидный ответ:
— Ничего я там не вижу, кроме травы и неба… А что я там должен был увидеть?
— Ещё десять минут назад ты, если бы хорошо пригляделся, то смог бы видеть там бронеходы осаждающих, — Семён взял паузу, но, увидев, что я собираюсь задать ему наводящий вопрос, продолжил фразу, — а теперь их нет!
— И что? — я пока так и не понял, в чём хохма, ну, передислоцировались они, ничего странного в этом нет…
— А то, что осаду сняли, — огорошил меня дядька.
— Ты уверен? — задал я риторический вопрос, ибо Прокопьич, не будучи на сто процентов уверенным, таких заявлений не делал бы.