Протокол «Сигма»
Шрифт:
– Правда?
– О, чистая правда. В некоторых кругах на Юргена Ленца обижаются за откровенные высказывания об этих преступлениях. Он даже открыто обвиняет своего отца. Ему очень стыдно за все, что сделал отец. – Детектив нетерпеливо посмотрел на пирожное. – Но в отличие от других детей известных фашистов он еще и что-то делает. Фонд Ленца – это самая крупная в Австрии организация, поддерживающая изучение холокоста, исторические исследования, библиотеки в Израиле… Они вкладывают деньги в любые проекты, направленные против преступлений на почве ненависти, расизма и тому подобных вещей. –
Сын Ленца – выдающийся антифашист? Возможно, у Бена с ним гораздо больше общего, чем он думал.
– Ладно, – сказал Бен, махнув официантке рукой. Этот жест, как всегда и везде, означал просьбу принести счет.
– Спасибо вам.
– Я могу быть вам еще чем-нибудь полезен? – спросил детектив, стряхивая крошки с лацканов куртки.
Тревор Гриффитс вышел из отеля «Империал», что на Кёртнер Ринг, в двух кварталах от Оперы. «Империал» – это не только самый лучший отель в Вене, размышлял Тревор, он был еще известен во время войны как штаб-квартира фашистов, отсюда они правили городом. Так или иначе, но Тревору отель нравился.
Он шел прогулочным шагом по Мариахилферштрассе, направляясь в бар на Нойбаугассе. Дорога заняла немного времени. Название бара было написано яркими мерцающими неоновыми буквами – «Бродвей Клаб». Тревор расположился в кабинке у задней стены тускло освещенного подвального помещения и стал ждать. В своем сшитом на заказ шерстяном двубортном пиджаке он смотрелся здесь неуместно, напоминая бизнесмена, высокопоставленного управленца или, возможно, процветающего адвоката.
Бар был полон вонючего табачного дыма. Тревор терпеть его не мог, он ненавидел, когда волосы и одежда пропитывались этим запахом и потом воняли. Он взглянул на часы – «Адемар пежо» последней модели – одна из маленьких слабостей, которые он себе позволял. Дорогие костюмы и часы, а также хороший грубый секс. Действительно, что еще нужно для счастья, если не интересуешься ни едой, ни живописью, ни музыкой?
Он был нетерпеливым человеком. Австрийский агент опаздывал, и Тревор уже не мог спокойно ждать.
Наконец, чуть ли не через полчаса, показался австриец – квадратный неуклюжий троглодит по имени Отто. Он проскользнул в кабинет и поставил перед Тревором потертую красную войлочную сумку.
– Вы англичанин, да?
Тревор кивнул, расстегивая «молнию» на сумке. В ней находились два больших металлических предмета: девятимиллиметровый «макаров», со стволом, приспособленным для глушителя, а также длинный дырчатый глушитель.
– Патроны? – спросил Тревор.
– Там, – сказал Отто. – Девять на восемнадцать. Полно.
«Макаров» был хорошей альтернативой. В отличие от «парабеллума» того же калибра он обладал меньшей скоростью пули и большим останавливающим моментом.
– Чье производство? – спросил Тревор. – Венгерское? Китайское?
– Русское. Но это хорошее оружие.
– Цена?
– Три тысячи шиллингов.
Тревор скорчил гримасу. Он знал, что деньги придется тратить, и ничего не имел против, но это был, по его мнению, грабеж. Он перешел на немецкий язык, так что Отто, плохо знавший английский, теперь
– Der Markt ist mit Makarovs berschwemmt.
Отто внезапно встревожился.
– Такие идут по десять центов за дюжину, – продолжал Тревор по-немецки. – Их производят все подряд, их полно повсюду. Я даю вам тысячу шиллингов, и считайте, что вам еще повезло.
Выражение лица Отто переменилось, показав явное уважение.
– Вы немец? – удивленно спросил он.
На самом деле, если бы Отто был внимательным слушателем, он бы уловил в немецком выговоре Тревора дрезденский диалект.
Тревор уже довольно давно не говорил по-немецки, у него не было для этого подходящих возможностей. Но он легко все вспомнил.
Ведь, в конце концов, это был его родной язык.
Анна в полном одиночестве обедала в ресторане «Мёвенпик» в нескольких кварталах от отеля, в котором остановилась. В меню не нашлось ничего, заинтересовавшего ее, и она решила, что просто не разбирается в швейцарской кухне.
Обычно подобные ситуации – обед в одиночку в чужом городе и чужой стране – нагоняли на нее тоску, но сейчас она была слишком погружена в свои мысли, чтобы чувствовать себя одинокой. Она сидела возле окна, в длинном ряду таких же обедающих в одиночку людей, многие из них читали газеты и книги.
В американском консульстве она воспользовалась надежной факсовой линией, чтобы переслать все, что у нее было по Хартману, включая номера его кредитных карт, в ОВВ, и попросила отдел идентификации связаться со всеми указанными кредитными компаниями и привести в действие систему отслеживания, чтобы, когда Хартман воспользуется кредитной картой, их проинформировали в течение нескольких минут.
Еще она велела им, чтобы они подняли все сведения о самом Хартмане, и кто-то позвонил ей по зашифрованной сотовой связи менее чем через час.
Им повезло.
Согласно сведениям, полученным в офисе Хартмана, он провел отпуск в Швейцарии, но вот уже несколько дней не появлялся в фирме. Никто не знал, куда он направился, а сам он ничего не говорил. У них не было никакой возможности с ним связаться.
Но потом техник из отдела идентификации обнаружил кое-что интересное: единственный брат Хартмана, его близнец, погиб в Швейцарии в авиакатастрофе четыре года назад. Видимо, он участвовал в каком-то деле, связанном со швейцарским золотом. Анна не знала, что со всем этим делать, сведения только вызывали у нее всевозможные новые вопросы.
Что же до Бенджамина Хартмана, то он тоже был во всем этом завязан, как сказал техник. Компания, где он работал – «Хартманс Капитал Менеджмент», управляющая инвестиционными фондами, была основана отцом Хартмана.
Хартман-старший был известным филантропом, а также жертвой холокоста.
Возможные версии напрашивались сами. Несчастный богатый мальчонка, сын человека, пережившего холокост, вбил себе в голову, что швейцарские банкиры поступают с подобными людьми несправедливо. А теперь эстафету подхватил его брат-близнец, пытаясь за что-то отомстить большим швейцарским банковским шишкам. Неподготовленная вендетта богатого мальчонки.