Противостояние
Шрифт:
– Это подарки, именно так, – кивнул Стью. – Для тебя. Как я понимаю, от Санта-Клауса.
Том негодующе посмотрел на Стью:
– Том Каллен знает, что никакого Санта-Клауса нет, само собой, никогда! Они от тебя! – Его лицо опечалилось. – А я не подумал о подарке для тебя. Я забыл… Я не знал, что это Рождество… Я глупый! Глупый! – Он сжал пальцы в кулак и ударил себя по лбу, чуть не плача.
Стью присел рядом с ним.
– Том, ты сделал мне рождественский подарок раньше.
– Нет, сэр, никогда. Я забыл. Том Каллен – тупица. Тупица!
– Но
Том недоверчиво посмотрел на него.
– Если бы не ты, я бы так и умер к западу от Грин-Ривера. Если бы не ты, Том, я бы умер от воспаления легких, или от гриппа, или от чего-то еще в отеле «Юта». Я не знаю, как ты сумел отыскать нужные таблетки… с помощью Ника, Бога или просто удачи… но ты это сделал. Ты не имеешь никакого права называть себя тупицей. Если бы не ты, я бы не увидел этого Рождества. Я у тебя в долгу.
– Нет, это не одно и то же, – ответил Том, но просиял от удовольствия.
– Это одно и то же, – очень серьезно возразил Стью.
– Что ж…
– Давай открывай подарки. Посмотри, что он тебе принес. Я слышал, как глубокой ночью он подъехал на санях. Наверное, грипп не добрался до Северного полюса.
– Ты слышал? – Том пристально всматривался в Стью, чтобы убедиться, что тот над ним не подшучивает.
– Что-то слышал.
Том взял первый подарок, осторожно развернул. Маленький автомат для игры в пинбол в плексигласовом корпусе, новая игрушка, получить которую на прошлое Рождество мечтали все дети, с уже вставленными батарейками. У Тома сразу зажглись глаза.
– Включи, – предложил Стью.
– Нет, я хочу увидеть, что еще мне подарили.
Ему подарили свитер с изображением усталого лыжника, который отдыхал, опершись на палки.
– Здесь написано: «Я ПОКОРИЛ ПЕРЕВАЛ ЛАВЛЕНД», – сказал Стью. – Мы к этому только идем, но, думаю, справимся.
Том тут же скинул куртку, надел свитер, потом вернул куртку на место.
– Здорово! Здорово, Стью!
Третьим подарком оказалась простенькая серебряная подвеска на серебряной цепочке. Том решил, что это цифра восемь, лежащая на боку. Он в недоумении уставился на подвеску.
– Что это, Стью?
– Это греческий символ. Я помню его с давних пор, по медицинскому телесериалу «Бен Кейси». Он означает бесконечность, Том. На веки вечные. – Стью наклонился к Тому, сжал руку, которая держала подвеску. – Я думаю, мы сумеем добраться до Боулдера, Томми. Я думаю, с самого начала предполагалось, что мы туда доберемся. Если не возражаешь, я хочу, чтобы ты носил эту подвеску. И если тебе что-то потребуется и ты задашься вопросом, а к кому за этим обратиться, просто посмотри на нее и вспомни Стью Редмана. Договорились?
– Бесконечность. – Том вертел подвеску в руке. – На веки вечные.
Затем надел ее.
– Я это запомню, – сказал он. – Том Каллен будет это помнить.
– Черт! Чуть не забыл! – Стью нырнул в свою палатку и вернулся с еще одним свертком. – Счастливого Рождества, Коджак!
Он снял оберточную бумагу и достал коробку собачьих сухарей «Хартц маунтин». Бросил пригоршню на снег, и Коджак быстренько их подобрал, после чего вернулся к Стью, с надеждой виляя хвостом.
– Остальное позже. – Стью убрал коробку. – Всегда помни о манерах, как говаривал старый, лысый… – Его голос вдруг осип, слезы обожгли глаза. Он затосковал по Глену, затосковал по Ларри, затосковал по Ральфу с его шляпой набекрень. Внезапно затосковал по ним всем, тем, кто ушел, затосковал ужасно. Матушка Абагейл сказала, что, прежде чем все закончится, прольется много крови, и не ошиблась. В сердце Стью Редман одновременно проклинал и боготворил ее.
– Стью! Ты в порядке?
– Да, Томми, все отлично. – Он крепко обнял Тома, и тот ответил тем же. – Счастливого Рождества, старина!
– Могу я спеть песню перед тем, как мы уедем? – нерешительно спросил Том.
– Конечно, если тебе хочется.
Стью ожидал «Звените, колокольчики» или «Веселого снеговика», не в такт и немелодичным детским голосом. Но Том на удивление приятным баритоном спел несколько строк «Первого рождественского гимна».
– Христос родился! – Его голос поплыл над белыми просторами, отражаясь от горных склонов. – Ангелы весть принесли… тем бедным пастухам, что в поле скот пасли… Что в поле скот пасли, укрывшись от снегов…
Когда дело дошло до припева, Стью присоединился к Тому, пусть его голос был не так хорош, и древний гимн далеко разносился в кафедральной тишине рождественского утра:
– Рождество, Рождество, Рождество, Рождество… Христос родился в Израиле!..
– Это все, что я помню, – чуть виновато признался Том, когда стихло эхо их голосов.
– Прекрасная песня. – Стью почувствовал, что слезы опять жгут глаза. Еще немного, и он бы заплакал, а Тома это расстроило бы. Поэтому он сдержался. – Нам пора ехать. День уходит.
– Конечно. – Том посмотрел на Стью, который сворачивал свою палатку. – Это лучшее Рождество в моей жизни, Стью.
– Я рад, Томми.
Вскоре они уже снялись с места и продвигались на восток и вверх под ярким и холодным рождественским солнцем.
В тот вечер они встали лагерем почти у самой верхней точки перевала Лавленд, на высоте двенадцать тысяч футов над уровнем моря. Спали в одной палатке, а температура воздуха упала до двадцати градусов ниже нуля [233] . Без устали дул ветер, холодный, как лезвие кухонного ножа, на землю падали резкие тени скал, звезды казались такими большими и близкими, что не составляло труда до них дотянуться, и где-то выли волки. Лежащий внизу мир напоминал огромную гробницу, что на западе, что на востоке.
233
По Фаренгейту; примерно –28,9°C.