Противостояние
Шрифт:
"братья" так и остались стоять.
— Не подведем, — заверил лопоухий Жабин, носом шмыгнув. Простыл на болоте.
Осень. Ночи в октябре холодные.
Глава 22
— Слышал, что твоя сорока в клюве принесла? — спросил Николай у Сумятина.
Тот ножом яблока кусок отрезал, пожевал, взгляда голодного с маневров товарищей
не спуская. Тимофей тушенку вскрывал, Федор буханку хлеба деловито резал.
— Слышал?
— Ну? —
положил. Пир же! Сто грамм бы еще…
Капитан — артиллерист Тимохин, словно мысли прочел — фляжку на стол положил,
подмигнул: живем, бродяги.
— Ну, другое дело, — поерзал в предвкушении Ефим.
— Так чего там, «язык» Фимы наплел? — спросил Шульгин.
— Немец к обороне готовится. Приказ по войскам дан — укрепляться, —
остановился у дивана Санин, сел.
— Значит, передышка.
— Ни хрена это не значит, — лениво протянул Федор. — Пошли есть, капитан,
кушать подано.
Мужики дружно на пищу налетели, спирт разлили. Коля на краюху хлеба кусок
тушенки положил, отошел опять на диван сел:
— Значит это одно — окапываться будут, вгрызаться в землю, как жуки навозные. А
нам их выкуривать потом.
— Сейчас бы жахнуть, — кивнул согласно Шульгин.
— Жахнем, — набил рот Тимохин. — Нам вон пополнение идет.
— Это хорошо. Только сколько этого пополнения по землице костями рассеяно?
Глянул на мужчину Ефим.
Санин головой качнул:
— Год уже, второй. Кто бы мне сказал в сорок первом, что мы больше года воевать
будем — в рожу б дал. Не поверил!… А выходит и не конец, год — то.
— Ничего, Николай Иванович, будет на нашей улице праздник, — заверил Олег
Тимохин. Развел руками в одной хлеба кусок, в другой кружка со спиртом. — Ты
глянь, какие тебе хоромы достались, барские! Радуйся! Пара дней передышки — тоже
ведь счастье! На войне оно все в радость, мелочь каждая.
Санин глянул на него тяжело: радость, ага. До тебя Егоров капитаном был. Убили.
Тоже радовался. Буквально за час до смерти. А до него Ерсламов. И тоже радовался.
Два дня. И Кабиров, и Юлий Савченко. Все радовались. А теперь в земле лежат.
— Хоромы, правда, знатные, — кивнул Шульгин, уплетая тушенку. — Расстарался
ординарец твой.
— Ну,
довольный.
— Вопрос только, почему пустые оказались, — сказал Николай тихо.
Действительно, это было странно. Развалины, землянки, блиндажи — одно, но целый
барак с вещами, чистыми уютными, обставленными комнатами и без единого человека
— это непонятно. Удобно, да. В этой комнате он с Мишкой, за стеной связистки, за
той комнатой еще комната, для отдыха девушкам. И душевая есть даже — богатство
на войне.
А людей, почему нет ни в одной из комнате?
Непонятно. Не по себе Коле. Пища и та в горло не идет от худых мыслей.
Газету взял, просматривать начал.
— Так… угнали их, — решился слово вставить парень.
Мужики дружно жевать перестали, тяжело уставились на него. У Николая скулы свело:
— Всех?
— Всех, — протянул робея.
Санин вздохнул, страницу газеты перевернул, матерясь про себя.
И замер, зажмурился, подумав, что мерещиться ерунда, контузия видно старая
сказывается. Глаза открыл — нет, вот она: фотография девушки на второй полосе.
Сидит у сосны молодая и красивая, с лицом суровым, на плечи телогрейка накинута,
на ноге лист бумаги, словно письмо писать собралась. И подпись внизу: "Советские
партизаны в минуты затишья".
Санин газету отложил, волосами тряхнул, затылок огладил. Посидел и схватил опять
газету, развернул, лишне убирая и к окну.
— Ты чего там, Коля?
— Гитлер, наверное, с поднятыми руками — капут мене, грит! — хохотнул Тимохин.
У Коли руки дрогнули, лицо пятнами пошло, а взгляд как прилип, впился в фото
девушки-партизанки.
Леночка?…
Может ли быть такое?
Пальцы прошлись по ее силуэту: худенькая, лицо так и светится, словно
обескровленное. Взгляд серьезный, не детский совсем, и глаза бездонными кажутся.
Серьезная. Косы уже нет…Леночка… Партизанит?
Тепло на душе и тревожно стало: она ли?
Ворот гимнастерки рванул и окно на себя, чтоб обдуло, чтобы в себя прийти.
— Коль, ты чего? — всерьез забеспокоился Тимофей. Миша вытянулся, на капитана
поглядывая:
<